Справа, среди роз, появился свет - судорожный порывистый свет, он
разгорался и гас, разгорался и гас. В нем были две фигуры. Одна обнимала
другую рукой за шею; обнявшись, они наклонились в воздухе, и когда свет
разгорался и гас, они, казалось, выделывают пируэты, стараются вырваться,
побежать вперед, вернуться - они танцевали!
Танцующие мертвецы!
Мир, где люди ищут отдыха и сна и не находят их, где даже мертвые не
находят покоя, но должны танцевать в ритме осветительных снарядов.
Он застонал; вскочил на ноги; смотрел, дрожа каждым нервом. Девушка и
женщина проследили за его застывшим взглядом, посмотрели на него полными
жалости и слез глазами.
- Это ничего, - сказала девушка. - Ничего. Садитесь, там ничего нет!
И снова коснулась его век: свет и раскачивающиеся мертвецы исчезли.
Но теперь Лавеллер знал. В его сознание устремился поток памяти - памяти о
грязи, о вони, о яростных убийственных звуках, о жестокости, несчастье и
ненависти; памяти о разорванных людях и искалеченных мертвецах; памяти о
том, откуда он пришел, - о траншее.
Траншея! Он уснул, и все это только сон! Он уснул на посту, а
товарищи доверили ему. А эти две ужасные фигуры среди роз - это два
шотландца, пришедшие призвать его к выполнению долга, они манят, манят
его, заставляют вернуться. Он должен проснуться! Должен!
Отчаянно он попытался вырваться из этого иллюзорного сада, вернуться
в дьявольский мир, который в этот час очарования был в его сознании только
туманом на далеком горизонте. А женщина и девушка смотрели на него - с
бесконечной жалостью, со слезами на глазах.
- Траншея! - выдохнул Лавеллер. - Боже, разбуди меня! Я должен
вернуться! О Боже, позволь мне проснуться!
- Значит я только сон?
Это голос мадемуазель Люси, слегка жалобный, слегка потрясенный.
- Я должен вернуться, - простонал он, хотя от ее вопроса сердце,
казалось, замерло в нем. - Позвольте мне проснуться!
- Я сон? - Теперь в ее голосе звучал гнев; мадемуазель придвинулась к
нему. - Я не реальна?
Маленькая ножка яростно топнула, маленькая рука сильно ущипнула его
над локтем. Он почувствовал боль и с глупым видом потер руку.
- Вы думаете, я сон? - спросила она и, подняв руки, прижала ладони к
его вискам, притянув к себе его голову, так что его глаза смотрели прямо в
ее.
Лавеллер смотрел, смотрел в глубину, терялся в ней, чувствовал, как
сердце его вздымается от того, что он видел в ее взгляде. Ее теплое
сладкое дыхание касалось его щек; что бы это ни было, где бы он ни был -
о_н_а_ не сон!
- Но я должен вернуться, назад в траншею! - солдат в нем продолжал
цепляться за свой долг.
- Сын мой, - теперь говорила мать, - сын мой, вы в траншее.
Лавеллер изумленно смотрел на нее. Глаза его обежали прекрасную
сцену. Потом он снова взглянул на нее взглядом изумленного ребенка. Она
улыбнулась.
- Не бойтесь, - сказала она. - Все в порядке. Вы в вашей траншее, но
она в столетиях от нас; да, двести лет, по вашему счету времени; и мы так
считали когда-то.
Холодок пробежал по его телу. Они сошли с ума? Или он? Рука его
коснулась теплого плеча; это прикосновение успокоило.
- А вы? - наконец смог он спросить.
Он заметил, что они переглянулись, и мать в ответ на невысказанный
вопрос коротко кивнула. Мадемуазель Люси взяла лицо Питера в свои мягкие
руки, снова взглянула ему в глаза.
- Ma mie [мой милый, (фр.)], - мягко сказала она, - мы были... - тут
она заколебалась... вы называете это... мертвыми... для вашего мира это
было двести лет назад.
Но прежде чем она произнесла это, Лавеллер, я думаю, понял, что
приближается. На мгновение он почувствовал во всем теле ледяной холод,
который тут же исчез, исчез как изморозь под горячим солнцем. Если это
правда - да ведь тогда смерти не существует! А это правда!
Это правда! Он знал это с уверенностью, в которой даже призрака
сомнения не было, - но насколько его желание поверить отразилось в этой
уверенности? Кто может сказать?
Он посмотрел на шато. Конечно! Его развалины виднелись в темноте,
когда ее разрывали вспышки, в его подвалах хотел он уснуть. Смерть - о,
глупые, трусливые люди! - и это смерть? Это великолепное место, полное
мира и красоты?
И эта удивительная девушка, чьи карие глаза - ключ к его самому
сердечному желанию! Смерть? Он смеялся и смеялся.
Еще одна мысль пришла ему в голову, пронеслась, как ураган. Он должен
вернуться, вернуться в траншею и открыть остальным великую истину, которую
он обнаружил. Он похож на путника из умирающего мира, невольно
наткнувшегося на тайну, которая превращает их лишенный надежды мир в живое
небо.
Больше не нужно бояться снарядов, сжигающего огня, пуль, сверкающей
стали. Какое они имеют значение, когда это - _э_т_о_ - истина? Он должен
вернуться и сказать им. Даже эти два шотландца затихнут на проволоке,
когда он шепнет им.
Но он забыл - _о_н_и_ теперь знают. Но не могут вернуться, чтобы
рассказать, - а он может. Он был возбужден, полон радостью, поднят до
небес, полубог, носитель истины, которая освободит одолеваемый демонами
мир от этих демонов; новый Прометей, который несет людям более драгоценное
пламя, чем старый.
- Я должен идти! - воскликнул он. - Должен рассказать им! Как мне
вернуться - быстрее?
Сомнение охватило его, он задумался.
- Но они не поверят, - прошептал он. - Нет, мне нужно доказательство.
Я должен принести что-нибудь, чтобы доказать им.
Леди Токелен улыбнулась. Взяла со стола маленький нож и срезала
гроздь роз, сунула ему в руку.
Прежде чем он их сжал, девушка перехватила цветы.
- Подождите, - прошептала она. - Я дам вам другое послание.
На столе оказались перо и чернила, и Питер удивился, откуда они
взялись: до этого он их не видел; но среди такого количества чудес что
значит еще одно маленькое чудо? В руке мадемуазель Люси был и листок
бумаги. Она склонила головку и принялась писать; подула на бумагу,
помахала ею в воздухе, чтобы просушить; вздохнула, улыбнулась Питеру и
обмотала бумагу вокруг стеблей роз; положила на стол и приглашающе
взмахнула рукой.
- Ваш плащ, - сказала она. - Он вам понадобится, теперь вы должны
вернуться.
Она помогла ему одеться. Она смеялась, но в ее больших карих глазах
были слезы; красный рот печален.
Теперь встала старшая женщина, снова протянула руку; Лавеллер
склонился и поцеловал ее.
- Мы будем ждать вас, сын мой, - негромко сказала она. - Когда время
наступит, возвращайтесь.
Он протянул руку за розами с обернутой вокруг стеблей бумагой.
Девушка опередила его, подняла цветы, прежде чем он коснулся их.
- Вы не должны читать, пока не уйдете, - сказала она - и опять
розовое пламя вспыхнуло у нее на щеках и горле.
Рука об руку, как дети, они заторопились по газону к тому месту, где
Питер встретил ее. Тут они остановились, серьезно глядя друг на друга, - и
здесь другое чудо, которое произошло с Питером Лавеллером и о котором он
забыл, пораженный своими открытиями, потребовало высказывания.
- Я люблю вас! - прошептал Питер этой живой давно умершей мадемуазель
де Токелен.
Она вздохнула и оказалась в его объятиях.
- О, я знаю! - воскликнула она. - Дорогой, я знаю это - но я так
боялась, что ты уйдешь, не сказав мне этого.
Она подняла свои сладкие губы, прижала их к его губам; откинулась
назад.
- Я полюбила тебя с того момента, как увидела здесь, - сказала она, -
и буду ждать тебя здесь, когда ты вернешься. А теперь ты должен идти, мой
дорогой и любимый; но подожди...
Он почувствовал, как ее рука пробралась в карман его рубашки, что-то
прижала к сердцу.
- Послания, - сказала она. - Возьми их. И помни: я жду. Я клянусь. Я,
Люси де Токелен..
В голове у него зашумело. Он открыл глаза. Он снова в траншее, а в
ушах еще звучит имя мадемуазель, а на сердце он чувствует пожатие ее руки.
Голова его повернута к трем людям, смотрящим на него.
У одного из них в руке часы; это хирург. Зачем он смотрит на часы?
Неужели он так долго отсутствовал?
Ну, это неважно, ведь он принес такое известие! Усталость его
исчезла; он чувствовал себя преображенным, торжествующим; душа его пела
гимны. Забыв о дисциплине, он устремился к троим.
- Смерти нет! - воскликнул он. - Мы должны сообщить об этом по линии
- немедленно! Немедленно, понимаете? Скажите всем: у меня есть
доказательство...
Он запнулся и подавился словами. Трое переглянулись. Майор поднял
электрический фонарик, посветил Питеру в лицо, смотрел он странно, потом
быстро подошел и встал между юношей и его оружием.
- Придите в себя, мой мальчик, и расскажите нам все об этом, - сказал
он.
Они совершенно не заинтересовались. Ну, ничего, сейчас он им
расскажет!
И Питер рассказал им, опустив только то, что произошло между ним и
мадемуазель: ведь это в конце концов их личное дело. Они серьезно и молча
слушали его. Но тревога в глазах майора усиливалась.
- И тогда - я вернулся, вернулся быстро, как мог, чтобы помочь нам
всем, чтобы убрать все это, - рука его взметнулась в жесте отвращения, -
потому что все это неважно. Когда мы умираем, жизнь продолжается! -
закончил он.
На лице ученого появилось выражение глубокого удовлетворения.
- Отличная демонстрация; лучше, чем я надеялся! - сказал он над
головой Лавеллера майору. - Замечательная штука - человеческое
воображение!
В голосе его звучало благоговение.
Воображение? Питер был поражен до глубины души.
Они ему не верят! Он им покажет!
- Но у меня есть доказательство! - воскликнул он.
Он распахнул шинель, порылся в кармане рубашки; пальцы его сомкнулись
над клочком бумаги. Ага, сейчас он им покажет!
Он вытащил цветы и протянул им.
- Смотрите! - Голос его звучал торжественной трубой.
Но что это с ними? Неужели они не видят? Почему они смотрят ему в
лицо, а не на то, что он протягивает им? Он сам взглянул на то, что
держит, потом недоверчиво поднес к своим глазам, смотрел и смотрел, и вся
вселенная будто поворачивалась вокруг, а сердце перестало биться. Потому
что в руке его, со стеблями в бумаге, были не свежие и ароматные розы,
которые мать кареглазой мадемуазель срезала для него в саду.
Нет - пучок искусственных цветов, грязных, рваных, потрепанных,
выцветших и старых!
Оцепенение охватило Питера.
Он тупо смотрел на хирурга, на капитана, на майора, чье лицо стало
теперь не только тревожным, но и строгим.
- Что это значит? - прошептал он.
Неужели это был сон? Нет никакой великолепной Люси - кроме как в его
сознании, - нет кареглазой девушки, которая любила его и которую любил он?
Ученый сделал шаг вперед, взял из его разжавшейся руки искусственный
букетик. Бумага соскользнула, осталась в пальцах Питера.
- Вы, несомненно, заслужили право узнать, что испытали, - вежливый,
культурный голос пробивался сквозь его оцепеневший слух, - после той
реакции, которую вы проявили в нашем маленьком эксперименте. - Хирург
весело рассмеялся.
Эксперимент? Эксперимент? Тупой гнев загорелся в Питере, яростный,
медленно усиливающийся.
- Мсье! - умоляюще и предупреждающе сказал майор как будто своему
почетному гостю.
- О, с вашего разрешения, майор, - продолжал великий человек, - этот
молодой человек высокого интеллектуального уровня, образованный, вы
видите, как он говорит. Он поймет.
Майор не был ученым, но он был французом, человеком, и тоже обладал
воображением. Он пожал плечами, но придвинулся чуть ближе к лежащему
ружью.
- Мы обсуждали, ваши офицеры и я, - продолжал культурный голос, -
сновидения, которыми полуспящий мозг стремится объяснить прикосновение,
незнакомый звук или что-нибудь другое, пробуждающее от сна. Допустим,
рядом со спящим разбито окно. Он слышит, сознание стремится объяснить
услышанное, но оно отдало контроль подсознанию. И подсознание тут же
приходит на помощь. Но оно безответственно и может выразить себя только в
образах.
- Оно берет этот звук - и сплетает вокруг него некую романтическую
историю. Оно пытается объяснить, как может, - увы! в лучшем случае это
только фантастическая ложь, и как только сознание пробуждается, оно тотчас
понимает это.
- И производит подсознание свои образы невероятно быстро. Оно может в
долю секунды создать целую серию событий; в реальной жизни они заняли бы
часы... или дни. Вы следите за мной? Возможно, вы понимаете, о каком
эксперименте я веду речь?
Лавеллер кивнул. Горький, всепожирающий гнев все усиливался. Но
внешне он оставался спокоен, насторожен. Он выслушает, что это
самодовольный дьявол с ним проделал, а потом...
- Ваши офицеры не согласились с некоторыми моими выводами. Я увидел
вас здесь, усталого, сосредоточенного на своих обязанностях, в полугипнозе
от напряжения и постоянных вспышек снарядов. Вы представляли прекрасный
клинический случай, непревзойденный лабораторный материал...
Сможет ли он удержать свои руки вдалеке от горла хирурга, пока тот не
кончит? Люси, Люси, фантастическая ложь...
- Спокойно, mon vieux [старина (фр.)], - прошептал майор. Да, он
должен ударить быстро, офицер слишком близко. Но майор должен смотреть в
щель за него. Когда Питер прыгнет, майор будет смотреть туда.
- И вот, - хирург говорил в лучшей академической манере, - и вот я
взял веточку искусственных цветов, которую нашел между страниц старого
молитвенника, подобранного в развалинах того шато. На листочке бумаги
написал по-французски - я ведь думал тогда, что вы французский солдат.
Написал строку из баллады об Окассене и Николетт:
И вот она ждет, когда кончатся дни...
- На страницах молитвенника было написано имя, несомненно, его давно
покойной владелицы - Люси де Токелен...
Люси! Гнев и ненависть забыты из-за страстной тоски, тоска вернулась
сильнее, чем раньше.
- Я провел веточкой цветов перед вашими невидящими глазами; я хочу
сказать, что их не видело ваше сознание; я был уверен, что подсознание их
не пропустит. Показал вам написанную строчку - и ваше подсознание и это
уловило: и верность в любви, и разъединение, и ожидание. Я обернул бумагой
стебель цветов, сунул его вам в карман и прямо вам в ухо произнес имя Люси
де Токелен.
- Проблема заключалась в том, что сделает ваше второе я с этими
четырьмя вещами: цветком, содержанием строки, прикосновением и именем -
захватывающая проблема!
- И не успел я отнять руку, не успели сомкнуться мои губы после того,
что я прошептал, - вы повернулись с криком, что смерти не существует, и
вдохновенно выложили вашу замечательную историю... все, все создано
воображением из...
Но больше он не выдержал. Ослепляющий гнев сжег все сдерживающие
начала и убийственно и молча швырнул его к горлу хирурга. Перед глазами
его мелькали вспышки - красные, колеблющиеся языки пламени. Он сам умрет,
но убьет этого хладнокровного дьявола, который может извлечь человека из
ада, раскрыть перед ним небо, а потом швырнуть обратно в ад, ставший во
сто раз более жестоким, и никакой надежды во всей вечности.
Но прежде чем он смог ударить, сильные руки схватили его, удержали.
Алые огни перед глазами померкли. Ему показалось, что он слышит нежный
золотой голос, шепчущий:
- Ничего! Ничего! Постарайся видеть, как я!
Он стоял между офицерами, которые с обеих сторон прочно держали его.
Они молчали, глядя на бледного хирурга с холодным недружелюбным
выражением.
- Мой мальчик, мой мальчик... - самообладание хирурга исчезло; он
дрожал, был растерян. - Я не понимал... простите... я и не думал, что вы
воспримете это так серьезно.
Лавеллер сказал офицерам: - Господа, все прошло. Не нужно держать
меня.
Они посмотрели на него, освободили, похлопали по плечу, посмотрели на
своего гостя с тем же холодным неодобрением.
Лавеллер неуверенно повернулся к брустверу. Глаза его были полны
слез. Мозг, сердце, душа - все сплошное опустошение, ни призрака надежды.
Его послание, его священная истина, с помощью которой он собирался
привести измученный мир в рай, - всего лишь сон.
Его Люси, его кареглазая мадемуазель, которая шептала, что любит его,
- образ, вызванный словом, прикосновением, строчкой, искусственными
цветами.
Он не мог поверить в это. Он все еще чувствует прикосновение ее
мягких губ к своим губам, ее теплое тело еще дрожит в его объятиях. И она
сказала, что он вернется, и обежала ждать.
Что это у него в руке? Листок, в который были завернуты стебли роз,
проклятая бумага, с помощью которой этот холодный дьявол поставил свой
эксперимент.
Лавеллер скомкал ее, хотел швырнуть к ногам.
Как будто что-то остановило его руку.
Он медленно развернул листок.
Трое смотревших увидели, как на лице его появилось сияние, как будто
душа его освободилась от вечной муки. Вся печаль, вся боль - все исчезло,
перед ними снова был мальчик.
Он стоял с широко открытыми глазами, видел наяву сны.
Майор сделал шаг вперед, осторожно взял у него листок.
Непрерывно рвались осветительные снаряды, траншея была залита их
светом, и при этом свете он рассматривал листок.
Когда он поднял лицо, на нем было выражение благоговейного страха;
когда остальные взяли у него листок и прочли, на их лицах появилось то же
выражение.
Поверх строки, написанной хирургом, были три строчки - на
старофранцузском:
Не печалься, сердце мое, не бойся кажущегося:
Наступит время пробуждения.
Та, что любит тебя. Люси.
Таков был рассказ Мак-Эндрюса, и наступившее молчание нарушил Хоутри.
- Строчки, конечно, были уже на бумаге, - сказал он, - вероятно, они
были слабыми, и ваш хирург их не заметил. Шел дождь, и влага проявила их.
- Нет, - ответил Мак-Эндрюс, - их там не было.
- Откуда вы знаете? - возразил психолог.
- Потому что этим хирургом был я, - негромко сказал Мак-Эндрюс. -
Листок я вырвал из своей записной книжки. Когда я заворачивал в него
цветы, он был чистым - только та строка, что написал я.
- Но было еще одно - назовем это доказательством, Джон, - почерк,
которым были написаны три строчки, был тот же, что и почерк в найденном
мной молитвеннике, и подпись "Люси" точно та же самая, изгиб за изгибом,
причудливый старомодный наклон.
Наступило долгое молчание, нарушенное неожиданно опять Хоутри.
- Что стало с листком? - спросил он. - Проанализировали ли чернила?
Было ли...
- Мы стояли в недоумении, - прервал его Мак-Эндрюс, - и вдруг резкий
порыв ветра пролетел по траншее. Он вырвал листок у меня из руки; Лавеллер
смотрел, как его уносит; не сделал попытки схватить.
- Это неважно. Теперь я знаю, - сказал он - и улыбнулся мне
прощающей, счастливой улыбкой веселого мальчишки. - Простите, доктор. Вы
мой лучший друг. Вначале я думал, что вы сделали со мной то, что ни один
человек не сделал бы другому... теперь я знаю, что это действительно так.
- Вот и все. Он прошел через войну, не ища смерти, но и не избегая
ее. Я любил его, как сына. Если бы не я, он умер бы после Маунт Кеммел. Он
хотел дожить до того, чтобы попрощаться с отцом и сестрой, и я - залатал
его. Он дожил, а потом отправился в траншею под тенью старого разрушенного
шато, где его нашла кареглазая мадемуазель.
- Зачем? - спросил Хоутри.
- Он думал, что там он сможет вернуться... быстрее.
- Для меня это совершенно произвольное заключение, - сказал
раздраженно, почти гневно психолог. - Должно существовать какое-то
естественное объяснение.
- Конечно, Джон, - успокаивающе ответил Мак-Эндрюс, - конечно.
Скажите нам, какое оно.
Но Хоутри, казалось, никакого объяснения предложить не может.
химические реактивы большой магазин москва.