4. ОТЕЦ И СЫН Однажды поздно вечером в октябре седьмого года Тайсе [1918 год] генерал-майор Накамура, в свое время штабной офицер майор Накамура, в своей обставленной по-европейски гостиной задумчиво сидел в кресле с дымящейся сигарой в зубах. Двадцать с лишним лет праздности превратили его в милого старичка. А в этот вечер, может быть, благодаря японскому костюму, в его облысевшем лбу, в припухлых очертаниях рта чувствовалось что-то особенно добродушное. Откинувшись на спинку кресла, он медленно обвел взглядом комнату и вдруг вздохнул. Стены были увешаны фотографиями, по-видимому, репродукциями европейских картин. На одной из них была изображена грустная девушка, прильнувшая к окну. На другой - пейзаж: кипарисы, сквозь которые виднелось солнце. В электрическом свете фотографии придавали старомодной гостиной несколько холодный, чопорный вид, однако генерал-майору все это, кажется, не нравилось. Некоторое время царила тишина, затем генерал-майор вдруг услыхал легкий стук в дверь. - Войдите! В ответ на эти слова в гостиную вошел высокий юноша в студенческой форме. Остановившись перед генерал-майором, он протянул руку к стулу и грубовато спросил: - Что-нибудь нужно, отец? - Да. Садись! Юноша послушно сел. - В чем дело? Генерал-майор вопросительно взглянул на золотые пуговицы сына. - А сегодня?.. - Сегодня было собрание в память Каваи - отец, вероятно, не знает, это студент филологического факультета, как и я. Так вот, я только что оттуда вернулся. Генерал-майор кивнул и выдохнул густой дым "гаваны". Затем он несколько торжественно приступил к сути разговора: - Вот картины на стенах, это ты их переменил? - Да, я не успел сказать, я переменил их сегодня утром. А разве плохо? - Не то что плохо. Не плохо, но мне хотелось бы, чтобы ты оставил хоть фотографию его превосходительства Н. - Рядом с этими? Юноша невольно улыбнулся. - А разве рядом с этими ее повесить нельзя? - Не то что нельзя, но это будет смешно. - Ведь здесь есть портреты! - Генерал-майор указал на стену над камином. Со стены из рамы на генерал-майора спокойно взирал пятидесятилетний Рембрандт. - Это дело другое. Это нельзя повесить рядом с генералом Н. - Вот как! Ну, значит, ничего не поделаешь. Генерал-майор легко уступил сыну. Однако, опять выдохнув сигарный дым, тихо продолжал: - Что ты... или, вернее, твои сверстники, что вы думаете о его превосходительстве? - Да ничего не думаем. Вероятно, был замечательный солдат. В старческих глазах отца юноша заметил легкое опьянение от вечерней рюмки сакэ. - Конечно, замечательный солдат, а кроме того, он был поистине отечески добросердечный человек. И генерал-майор начал сентиментально рассказывать случай из жизни генерала. Это было после японо-русской войны, когда он навестил генерала в его вилле на равнине Насу. Когда он приехал туда, сторож сказал ему, что генерал с женой только что пошли гулять в горы. Генерал-майор знал дорогу и сейчас же отправился вслед за ними. Пройдя два-три те, он увидел генерала в простом кимоно; генерал стоял с женой. Генерал-майор немного постоял, поговорил со стариками. Генерал все никак не трогался с места. Когда генерал-майор спросил: "У вас тут какое-нибудь дело?" - генерал рассмеялся. "Видите ли, жена сказала, что ей хочется в уборную, так вот школьники, гулявшие с нами, побежали искать ей место, а мы их тут ждем..." В то время у дороги, помню, еще валялись каштаны... - Генерал-майор сощурил глаза и весело улыбнулся. Тут из пожелтевшего леса выбежали веселые школьники. Не обращая внимания на генерал-майора, они окружили генерала с женой и наперебой стали рассказывать о местах, которые они для нее нашли. Началось невинное соперничество - каждый хотел, чтобы она пошла с ним. "Ну, бросим жребий!" - сказал генерал и опять обратил к генерал-майору свое смеющееся лицо... Юноша тоже не мог не засмеяться... - Рассказ невинный. Но не для слуха европейцев! - Вот какой тон был заведен! И поэтому стоило в разговоре с двенадцатилетним школьником сказать: "Его превосходительство Н.", как оказывалось, что мальчик относится к нему с любовью, как к родному дяде. Нет, его превосходительство вовсе не был просто солдат, как вы это думаете. Окончив приятный разговор, генерал-майор опять взглянул на Рембрандта над камином. - Это тоже замечательный человек? - Да, великий художник. - А его превосходительство Н.? Лицо юноши выразило замешательство. - Мне трудно выразить... Этот человек мне ближе по духу, чем генерал Н. - А его превосходительство для вас далек? - Как бы это сказать? Например, такая вещь. Вот Каваи, в память которого было сегодняшнее собрание. Он тоже покончил с собой. Но перед самоубийством... - юноша серьезно посмотрел на отца, - ему было не до того, чтобы сниматься. На этот раз замешательство мелькнуло в добродушных глазах генерал-майора. - А не лучше ли было бы сняться? На память о себе? - На память кому? - Не кому-нибудь, а... Да разве хотя бы нам н-е хочется иметь возможность видеть лицо его превосходительства Н. в его последние минуты? - Мне кажется, что об этом, по крайней мере, сам генерал Н. не должен был бы думать. С какими чувствами генерал совершил самоубийство, это я, кажется, до известной степени могу понять. Но что он снялся - этого я не понимаю. Вряд ли для того, чтобы после его смерти фотографии украшали витрины... Генерал-майор гневно перебил юношу: - Это возмутительно! Его превосходительство не обыватель. Он до глубины души искренний человек. Но и лицо и голос юноши были по-прежнему спокойны. - Разумеется, он не обыватель. Я могу представить и то, что он искренен. Но только такая искренность нам не вполне понятна. И я не могу поверить, чтобы она была понятна людям, которые будут жить после нас. Между отцом и сыном на некоторое время водворилось тягостное молчание. - Времена другие! - проговорил наконец генерал. - Да-а... - только и сказал юноша. Глаза его приняли такое выражение, словно он прислушивается к тому, что делается за окном. - Дождь идет, отец. - Дождь? Генерал-майор вытянул ноги и с радостью переменил тему. - Как бы айва опять не осыпалась! Декабрь 1921 г. [Генерал Ноги принадлежит к числу тех деятелей новой Японии, имена которых особенно охотно использовались для националистической пропаганды. Один из крупнейших японских полководцев, он выступил на авансцену в решающий момент развития японского империализма. Однако не только военные успехи сделали из генерала Ноги популярнейшую фигуру националистической пропаганды. Воспитанный в духе традиций бусидо - кодекса феодальной воинской чести (он родился в 1848 г.), генерал Ноги подчеркнуто воплощал эти традиции в жизнь. После кончины императора Мэйдзи, последовавшей в июле 1912 г., он, как говорят официальные биографы, "впал в безысходную тоску" и в конце концов совершил самоубийство. Это самоубийство явилось величайшим актом феодальной верности, требовавшей "смерти вслед за господином". В день похорон императора, 13 сентября, за несколько часов до смерти, он в полной форме, при всех орденах сфотографировался и затем при звуке выстрела, оповещавшего о выезде катафалка с прахом императора, совершил у себя дома харакири. Одновременно, следуя феодальному принципу верности мужу, покончила с собой его жена. В 1916 г. Ноги посмертно был возведен в звание особы второго ранга. Дом, где он покончил с собой, был превращен в храм, посвященный его духу. В рассказе "Генерал" имеется ряд купюр во всех изданиях этого рассказа, в том числе и послевоенных, сделанных в оригинале японской цензурой. Некоторые из пропусков восстановлены (на что указывают в переводе квадратные скобки) в книге Вада Сигэдзиро "Акутагава Рюноскэ" (Осака, 1956); другие предположительно в издании Собрание сочинений Акутагавы (1958, т. II, с. 403-406).]
Рекомендуем Никсвик пиломатериал обрезной http://www.niksvik.ru