1
Второго такого человека, как его светлость Хорикава, раньше-то, уж
конечно, не было, да и впредь вряд ли будет. Ходила молва, будто перед его
рождением у изголовья достопочтенной матушки явился сам святой Дайитоку
[Святой Дайитоку ("Великая мощь и стойкость") - один из пяти "Великих
защитников учения Будды"; изображается с шестью ликами, шестью руками и
шестью ногами, восседающим на белом быке среди языков пламени; в руках у
него меч, трезубец, палица и колесо; поражает зло и болезни]. Как бы там
ни было, он с самого рождения своего, говорят, непохож был на обыкновенных
людей. И оттого ни разу не случалось, чтобы мы не подивились тому, что ему
угодно было сделать. Посмотреть хоть на его дворец у реки Хорикава, такой,
как это говорят, "величественный", что ли? Там такое понаделано, что нам с
нашим простым разумением этого и не понять. Люди рассказывают о его
светлости невесть что, сравнивают его светлость с императором Ши Хуан-ди и
Янди [Ши Хуан-ди (основатель династии Цинь, правил в 246-210 гг. до н.э.)
и Ян-ди (из династии Суй, правил в 605-617 гг.) - китайские императоры,
отличались чрезвычайной жестокостью, а Ян-ди еще и неслыханным
распутством], да ведь это, пожалуй, все равно что, как говорится в
пословице, слепому на ощупь судить о слоне. Однако его светлость помышлял
не только о себе, о своем блеске и славе. Нет, он вникал и в то, что было
куда ниже его. Он, как говорится, радовался вместе со всем миром - такое
уж у него было великодушное сердце.
Вот почему, даже когда его светлость оказался во дворце Нидзе во время
ночных бесчинств злых духов, с ним не приключилось ничего дурного. И дух
самого садайдзина Тору [садайдзин - одно из высших правительственных и
придворных званий; Тору (Минамото-но Тору, 822-895) - легенда о появлении
его духа имеется в "Стародавних повестях" (27, 2)], который, как шла
молва, из ночи в ночь появлялся во дворце Кавараин, на Третьей Восточной
улице, - в том дворце, что прославлен изображением видов Сиогама в
Митиноку [Митиноку - старинное название ряда провинций на северо-востоке
Хонсю; Сиогама - прославленное красотой морское побережье], - так вот,
даже этот призрак исчез, стоило его светлости на него прикрикнуть. Вот
какое могущество было у его светлости, так что неудивительно, что народ во
всей столице - стар и млад, мужчины и женщины, когда заходила речь о его
светлости, говорили о нем, как о живом Будде. Прошел даже слух, что когда
при возвращении из дворца с праздника сливовых цветов понесли быки,
впряженные в колесницу его светлости, и примяли одного старика, как раз
там проходившего, то старик только сложил руки и благодарил за то, что по
нему прошли быки его светлости.
Вот как все обстояло, и поэтому много чего можно будет порассказать о
жизни его светлости даже в грядущие времена. Как он на пиру выставил в
подарок гостям целых тридцать белых коней, как он при постройке моста
Нагара отдал "в сваи" своего любимого отрока [речь идет о приношении в
жертву человека, обычае, существовавшем в древней Японии при закладке
зданий, мостов и т.п.], как повелел китайцу-монаху, что знал искусство
врачевания, разрезать себе нарыв на ляжке... Если перебирать все по
отдельности - и конца не будет! Но из всего этого множества рассказов
самый страшный, пожалуй, будет о том, как появились ширмы с картиной мук
ада [на всем протяжении истории японского искусства художники писали
картины на шелку, в том числе на шелковых ширмах, большей частью двух- или
многостворчатых], что и сейчас в доме его светлости почитаются самой
большой драгоценностью. Ведь даже его светлость, которого ничто на свете
не могло расстроить, и тот был тогда потрясен. А мы, кто ему прислуживал,
еле живы остались, - об этом что уж говорить! Даже мне, служившей у его
светлости целых тридцать лет, никогда больше не приходилось видеть такие
ужасы.
Но прежде чем поведать вам об этом, нужно сначала рассказать о
мастере-художнике Есихидэ, что нарисовал эти ширмы с изображением мук ада.
2
Есихидэ... верно, и теперь еще есть люди, которые его помнят. Это был
такой знаменитый художник, что вряд ли в то время нашелся бы человек,
который мог бы с кистью в руках сравниться с ним. В ту пору было ему,
пожалуй, лет под пятьдесят. Посмотришь на него - такой низенький, тощий,
кожа да кости, угрюмый старик. Во дворец к его светлости он являлся в
темно-желтом платье каригину, на голове - шапка момиэбоси. Нрава был он
прегадкого, и губы его, почему-то не по возрасту красные, придавали ему
неприятное сходство с животным. Говорили, будто он лижет кисти и оттого к
губам пристает красная краска, а что это было на самом деле - кто его
знает? Злые языки говорили, что Есихидэ всеми своими ухватками похож на
обезьяну; и даже кличку ему дали "Сарухидэ" [сару - обезьяна].
Да, раз уже я сказала "Сарухидэ", то расскажу заодно вот еще о чем. В
ту пору во дворце его светлости возвели в ранг камеристки единственную
пятнадцатилетнюю дочь Есихидэ, милую девушку, совсем непохожую на своего
родного отца. К тому же, может, оттого, что она рано лишилась матери, она
была задумчивая, умная не по летам, ко всем внимательная, и потому и
дворцовая управительница, и все другие дамы любили ее.
Вот по какому-то случаю его светлости преподнесли ручную обезьяну из
провинции Тамба, и сын его светлости, большой проказник, назвал ее
Есихидэ. Обезьяна и сама по себе смешная, а тут еще такая кличка, вот
никто во дворце и не мог удержаться от смеха. Ну, если бы только смеялись,
это еще ничего, но случалось, что, когда она взберется на сосну в саду или
запачкает татами [плотные, толщиной 6-8 см циновки стандартного формата
(около 1,8 кв.м), которыми застилается пол в японском доме; по такому полу
ходят без обуви] в покоях, люди забавы ради подымали крик: "Есихидэ,
Есихидэ!" - чем, конечно, сильно донимали художника.
Как-то раз, когда дочь Есихидэ, о которой я сейчас говорила, шла по
длинной галерее, неся ветку сливы с письмом [по старинному этикету письма
подносились с какой-нибудь цветущей веткой], из противоположной двери
навстречу ей, прихрамывая, кинулась обезьянка Есихидэ - она, видно,
повредила себе лапу и не могла взобраться на столб, как обычно делала. А
за ней - что бы вы думали? - гнался молодой господин, размахивая хлыстом и
крича:
- Негодный воришка! Постой, постой!
Увидев это, дочь Есихидэ было растерялась, но тут как раз обезьянка
подбежала, уцепилась за ее подол и жалобно заскулила. Девушке сразу стало
так ее жалко - прямо не совладать с собой. С веткой сливы в руке она
отвела пахнущий фиалками рукав, нежно обняла обезьянку и, склонившись
перед молодым господином, ясным голоском обратилась к нему:
- Осмелюсь сказать, это ведь животное. Пожалуйста, простите ее.
Но молодой господин уже стоял перед ними. Он гневно нахмурился и топнул
ногой.
- Чего заступаешься! Обезьяна украла мандарины.
- Ведь это животное... - повторила девушка, набравшись смелости, а
потом с грустной улыбкой добавила: - К тому же ее зовут Есихидэ. Выходит,
будто вы гневаетесь на моего отца, и я не могу спокойно смотреть на это.
Тогда, конечно, молодой господин овладел собой.
- Вот как!.. Ну, раз просишь за отца, я, так и быть, уступлю и прощу, -
сказал он неохотно, бросил хлыст и ушел через ту самую дверь, откуда
показался.
3
Дружба дочери Есихидэ с обезьянкой и началась с этого случая. Девушка
подвязала ей на шею, на красивой красной ленте, золотой колокольчик,
полученный в подарок от молодой госпожи, и обезьянка уже не отходила от
девушки. А когда однажды дочь Есихидэ, простудившись, лежала в постели,
обезьянка неотлучно сидела возле нее, - может, это только казалось, - с
грустной мордочкой и все время кусала себе ногти.
С тех пор - странная вещь! - никто уже больше не мучил обезьянку, как
бывало раньше. Напротив, мало-помалу ее стали ласкать, даже сам молодой
господин иногда кидал ей персимоны или каштаны. Мало того, когда однажды
кто-то из слуг пнул обезьянку ногой, молодой господин очень разгневался; и
говорили, что вскоре за тем его светлость повелел дочери Есихидэ явиться к
нему с обезьянкой на руках именно потому, что ему стало известно, как
разгневался молодой господин. Тут, кстати, до него дошли и рассказы о том,
почему девушка так любит обезьянку.
- Девчонка - хорошая дочь. Хвалю.
Так по воле его светлости девушка получила в награду алое акомэ
[придворная женская одежда, легкое платье, надеваемое под верхний наряд].
А когда и обезьянка почтительно взяла в руки акомэ, делая вид, будто его
рассматривает, его светлость изволил еще больше развеселиться. Да, вот как
это было, и, значит, его светлость стал благоволить к дочери Есихидэ
именно потому, что одобрил ее почтение и любовь к отцу, сказавшиеся в ее
любви к обезьяне, а вовсе не потому, что был сластолюбив, как говорили
люди. Правда, и такая молва пошла не без причины, но об этом я расскажу не
торопясь, как-нибудь в другой раз. Пока же довольно сказать, что при всей
ее красоте не такой был человек его светлость, чтобы засматриваться на
какую-то дочь художника.
Так вот, дочь Есихидэ удалилась от его светлости с честью, но так как
она была девушка умная, то не навлекла на себя зависти остальных
камеристок. Напротив, с тех пор ее вместе с обезьянкой стали баловать, и
так часто сопровождала она молодую госпожу на прогулку, что, можно
сказать, почти не отходила от нее.
Однако оставлю пока что девушку и расскажу еще об ее отце, Есихидэ. Да,
обезьяну вскорости все полюбили, но самого-то Есихидэ по-прежнему терпеть
не могли и по-прежнему за спиной звали Сарухидэ. И так было не только во
дворце. В самом деле, и отец настоятель из Екогава, когда произносили при
нем имя Есихидэ, менялся в лице, словно встретился с чертом, и вообще
изволил его ненавидеть. Правда, поговаривали, будто причина в том, что
Есихидэ изобразил отца настоятеля на шуточных картинках, но это болтали
низшие слуги, и не могу сказать наверняка, так ли это. Во всяком случае,
отзывались о нем дурно везде, кого ни спросишь. Если кто не говорил о нем
плохо, то разве два-три приятеля-художника. Да еще люди, которые видели
его картины, но не знали его самого.
Однако Есихидэ не только с виду был гадкий, у него был отвратительный
нрав, и нельзя не сказать, что ему доставалось по заслугам.
4
А нрав у него был вот какой: он был скупой, бессовестный, ленивый,
алчный, а пуще всего - спесивый, заносчивый человек. Что он первый
художник в стране - это прямо-таки капало у него с кончика носа. Ладно бы
дело шло только о живописи, но он и в другом не хотел никому уступать и
высмеивал даже нравы и обычаи. Один старый ученик Есихидэ рассказывал мне,
что, когда как-то раз в доме одной знатной особы в знаменитую жрицу Хигаки
вселился дух и она начала вещать страшным голосом, Есихидэ и слушать ее не
стал, а взял припасенную кисть и спокойно срисовал ужасное лицо жрицы.
Должно быть, и нашествие духа было в его глазах просто детским
надувательством.
Вот какой это был человек, и потому лицо будды Киссетэн [Киссетэн
("Богиня счастливых знамений", санскр. Шримахадэви) - буддийская богиня,
подательница блага; изображается прекрасной женщиной в пернатых одеждах и
короне с жемчужиной исполнения желаний в правой руке] он срисовал с
простой потаскушки; а будду Фудо [Фудо ("Неколебимый владыка") - один из
пяти "Великих защитников учения Будды"; изображается как грозный каратель
грешников, сидящий посреди пламени с мечом в руке] писал с оголтелого
каторжника, и много чего непотребного он делал, а когда его за это
упрекали, он только посвистывал. "Что же, боги и будды, которых Есихидэ
нарисовал, его же за это накажут? Чудно!" Такие слова пугали даже
учеников, и многие из них в страхе за будущее торопились его оставить. Как
бы там ни было, он думал, что такого замечательного человека, как он, в
его время нет нигде на свете.
Нечего говорить о том, какой высоты Есихидэ достиг в искусстве
живописи. Правда, так как его картины и по рисунку и по краскам во всем
отличались от произведений других художников, то среди его
недоброжелателей, собратьев по кисти, поговаривали, что он шарлатан. По их
словам, когда дело касается картин Каванари, или Канаока [Каванари
(Кудара-но Каванари, 782-853), Канаока (Косэ-но Канаока, работал в
последней четверти IX в.) - прославленные художники своего времени], или
других знаменитых старых мастеров, то о них ходят удивительные рассказы:
то будто на разрисованной створке двери в лунные ночи благоухает слива, то
будто слышно, как придворные, изображенные на ширме, играют на флейте...
Когда же речь идет о картинах Есихидэ, то говорят только странные и жуткие
вещи. Например, о картине "Круговорот жизни и смерти" [обязательный сюжет
росписи в буддийском храме: задача ее - отвратить от всякого проявления
жизни и пробудить стремление к нирване], которую Есихидэ написал на
воротах храма Рюгайдзи, рассказывали, что когда поздно ночью проходишь
через ворота, то слышатся стоны и рыдания небожителей. Больше того,
находились такие, которые уверяли, что чувствовали даже зловоние
разлагающихся трупов. А портреты женщин, нарисованные по приказу его
светлости? Говорили ведь, что не проходит и трех лет, как те, кто на них
изображен, заболевают, словно из них вынули душу, и умирают. Послушать
злоязычных, так это самое верное доказательство, что в картинах Есихидэ
замешано колдовство.
Но поскольку Есихидэ, как я уже говорила, был человек особенный, то он
только гордился этим, и когда как-то раз его светлость изволил пошутить:
"Ты, кажется, любишь уродство?" - то он, неприятно усмехнувшись своими не
по возрасту красными губами, самодовольно ответил: "Да, всем этим
художникам-верхоглядам не понять красоты уродства!" Пусть он и первый
художник в стране, но так кичиться в присутствии его светлости... Недаром
ученик, о котором я давеча упоминала, потихоньку дал ему кличку
"Тираэйдзю", хуля его за то, что он зазнается. Вы, наверно, знаете:
Тираэйдзю - так звали черта, который давно в старину прибыл к нам из
Китая.
Но даже у Есихидэ, даже у этого человека, который не признавал никого и
ничего, было одно настоящее человеческое чувство.
