Все, что вы прочитаете ниже, может  быть,  и  нельзя  отнести  к  жанру
рассказа. Да я вообще затрудняюсь ответить на вопрос, к какому  жанру  это
можно было бы отнести. Я просто попытался правдиво и, по возможности,  без
предубеждения рассказать о некоторых событиях, случившихся  несколько  лет
тому назад. Боюсь, это может показаться скучным тем читателям, которые  не
питают интереса к моей жизни, жизни моих друзей и веяниям того времени.
   Тем не менее я решил опубликовать  эти  воспоминания,  успокаивая  себя
тем,  что  подобное  опасение  неизбежно  возникает  при  издании   любого
художественного произведения. Наконец, я хотел бы добавить, что  сказанное
мною  о  правдивом  изложении  не  обязательно   распространяется   и   на
последовательность в изложении фактов. Только сами факты, в общем, описаны
правдиво.



   1

   Было ясное ноябрьское утро. Спустя долгое время я снова надел неудобную
студенческую форму и отправился в университет.  У  входа  я  встретился  с
Нарусэ [Нарусэ Масакадзу (1892-1936) -  впоследствии  историк  французской
литературы, профессор университета в  городе  Фукуока],  на  котором  была
такая же точно форма. Я сказал: "Давненько!" Он ответил:  "Давненько!"  Мы
положили рядом наши квадратные  студенческие  фуражки  и  вошли  в  старое
кирпичное здание юридического и литературного факультетов. У  входа  перед
доской  объявлений  стоял  одетый  по-японски  Мацуока   [Мацуока   Юдзуру
(1891-1969) - в то время студент  философского  факультета].  Мы  еще  раз
обменялись нашими "давненько".
   Сначала мы поговорили о нашем  журнале  "Синсите"  ["Новое  течение"  -
первый номер  этого  журнала,  составленный  Акутагава,  Кикути,  Мацуока,
Нарусэ и Кумэ, вышел в феврале 1916 г.; журнал просуществовал всего  год],
который собирались выпустить в ближайшие дни. Затем  Мацуока  рассказал  о
том, как он после долгого перерыва появился в университете, зашел не то  в
аудиторию по истории западной философии, не то в какую-то  другую,  сел  и
стал  ждать.  Сколько  он  ни  ждал,  ни  преподаватель,  ни  студенты  не
появлялись. Мацуока это показалось странным. Он вышел наружу и  спросил  у
посыльного, в чем дело. Оказалось, он пришел в выходной день.  Для  такого
рассеянного человека, как Мацуока, в этом не было ничего необычного.  Ведь
это он однажды, намереваясь сесть на трамвай,  вышел  из  дома  с  десятью
сэнами [сэн - одна сотая  иены]  в  кармане,  зашел  в  табачную  лавку  и
преспокойно сказал: "Один билет туда и обратно".
   Тем временем мимо нас промчался похожий на горбуна  посыльный,  который
изо всех сил тряс звонок, извещающий о начале утренних лекций.
   Первой была лекция  ныне  покойного  Лоуренса  [Лоуренс  (1855-1916)  -
англичанин, профессор университета Тодай]. Мы  распрощались  с  Мацуока  и
вместе с Нарусэ поднялись на второй  этаж.  В  аудитории  уже  было  полно
студентов. Одни читали свои конспекты, другие болтали о разных  разностях.
Мы  заняли  стол  в  углу  и  начали  обсуждать  темы  рассказов,  которые
собирались написать для журнала "Синейте". Над нашими головами  висела  на
стене табличка "Курить воспрещается", но мы, беседуя, вытащили из карманов
"Сикисима" ["Сикисима" - марка папирос] и закурили. Курили не  только  мы.
Другие студенты тоже преспокойно дымили папиросами. В этот  момент,  держа
портфель под мышкой, в аудиторию поспешно вошел Лоуренс. Поскольку  я  уже
успел докурить свою "Сикисима" и даже выбросил окурок, опасаться мне  было
нечего, и я спокойно раскрыл конспекты. У Нарусэ папироса еще дымилась  во
рту. Он быстро  бросил  окурок  под  стол  и  наступил  на  него,  пытаясь
погасить.  К  счастью,  Лоуренс  не  обратил  внимания  на  струйку  дыма,
поднимавшуюся  из-под  нашего   стола.   Поэтому,   проверив   по   списку
присутствующих, он сразу же приступил к лекции.
   Все сходились в то время на том, что лекции Лоуренса крайне скучны.  Но
в то утро лекция была особенно неинтересна. Вначале  Лоуренс  конспективно
изложил ее содержание. Причем это  происходило  по  следующей  схеме:  акт
первый, сцена вторая - краткое изложение. И так акт  за  актом,  сцена  за
сценой. Не было никаких человеческих сил выносить подобную  скуку.  Прежде
во время лекции меня всегда охватывала мысль: какой злой рок заставил меня
поступить в университет?! Теперь я даже об  этом  не  думал.  Настолько  я
покорился судьбе, вынуждавшей меня молча  выслушивать  эти  "великолепные"
лекции. В то утро  я,  как  обычно,  механически  двигал  пером,  прилежно
записывая  нечто  напоминавшее   английский   перевод   содержания   пьесы
императорского театра. Но вскоре меня стало клонить ко сну. И я,  конечно,
уснул.
   У меня была законспектирована всего одна страничка, когда я сквозь  сон
услышал какие-то странные интонации в голосе  Лоуренса,  заставившие  меня
проснуться. Вначале мне показалось, что Лоуренс заметил, будто я  сплю,  и
ругает меня за это. Но в следующий момент я понял, что Лоуренс размахивает
"Макбетом" и с увлечением говорит голосом шута. Я подумал, что и сам-то  я
отношусь к разряду  шутов.  Мне  показалось  это  комичным,  и  сонливость
мгновенно  исчезла.  Рядом  Нарусэ  конспектировал   лекцию.   Иногда   он
поглядывал в мою сторону и  потихоньку  смеялся.  Я  успел  испортить  еще
несколько страниц, когда наконец прозвенел звонок, извещавший об окончании
лекции. Вслед за Лоуренсом мы дружной толпой выплеснулись в коридор.
   Стоя в коридоре, мы любовались  пожелтевшей  листвой  росших  во  дворе
деревьев. Подошел Тоеда Минору [Тоеда Минору (1885-?) - окончил английское
отделение литературного факультета университета  Тодай,  впоследствии  был
ректором института в Аояма]. "Покажи на минутку твой конспект", - попросил
он. Я дал  ему  конспект,  но  оказалось,  что  того  места,  которое  его
интересовало, в конспекте не было: я его как раз проспал. Я,  естественно,
почувствовал себя неловко. "Ну,  ладно",  -  сказал  Тоеда  и  неторопливо
двинулся дальше. Слово "неторопливо" употреблено здесь мною  не  случайно.
Ведь ты,  и  правда,  всегда  ходил  неторопливо...  Где  ты  теперь?  Чем
занимаешься? Точно не знаю. Хотел бы только сказать, что среди поклонников
Лоуренса  или,  если  сказать   по-другому,   среди   студентов,   которым
симпатизировал Лоуренс, Тоеда был единственным, к которому,  если  не  все
мы, то, по крайней мере, я питал в некоторой степени дружеские чувства.  И
даже теперь, когда я  пишу  эти  строки,  я  вспоминаю  твою  неторопливую
походку, и мне хочется снова встретиться с тобой в коридоре университета и
обменяться обычными приветствиями.
   Тем временем снова прозвенел звонок, и мы с Нарусэ спустились на первый
этаж, в аудиторию. Следующей была лекция по филологии профессора  Фудзиока
Кацудзи [Фудзиока  Кацудзи  (1872-1935)  -  один  из  крупнейших  японских
филологов]. Остальные студенты пришли заранее и  заняли  места  поближе  к
кафедре. А такие лентяи, как мы, всегда приходили последними и садились за
стол в самом углу. В то утро мы, как всегда, до самого звонка проболтались
в коридоре второго этажа; откуда открывался прекрасный вид на окрестности.
Лекции профессора Фудзиока по филологии имели право на  существование  уже
хотя бы потому,  что  профессор  обладал  прекрасно  поставленным  звучным
голосом и пересыпал свои лекции  оригинальными  шутками.  Правда,  я,  как
человек,  от  рождения  лишенный  филологического  мышления,   сказал   бы
несколько по-иному: только поэтому они и имели право на существование. Вот
почему и сегодня то делая записи, то прекращая их, я  с  интересом  слушал
изобиловавшую интересными  подробностями  лекцию  о  Максе  Мюллере  [Макс
Мюллер (1823-1900) - английский специалист по сравнительному языкознанию].
   Передо мной сидел студент с  длинными  волосами.  Иногда  он  откидывал
голову назад, и его волосы шуршали по моим записям, словно подметая их.  Я
даже не знал имени этого человека, и вплоть до сегодняшнего дня у меня все
не было случая спросить, с какой целью он отрастил себе такую шевелюру. Во
всяком случае, именно на этой лекции по филологии я сделал  открытие,  что
его  прическа,  может  быть,  и  совпадала  с  его  личными  эстетическими
потребностями, но вступала в противоречие  с  практическими  потребностями
других. Но поскольку, к счастью, моя практическая потребность  в  слушании
этой лекции была не столь настоятельна, я не записывал те места лекции, во
время которых мне мешали его волосы.  В  промежутках,  когда  мне  они  не
мешали, я вместо записей рисовал картинки. К несчастью, прозвенел  звонок,
а  я  не  успел  и  наполовину  зарисовать  профиль   сидевшего   напротив
потрясающего  франта.  Этот  звонок,  извещавший  об   окончании   лекции,
одновременно означал, что наступил полдень.
   Вместе с Нарусэ мы отправились  в  харчевню  "Иппакуся",  что  напротив
университета. Там на втором этаже мы купили содовой воды и  заказали  обед
за двадцать сэнов. За едой обсуждали различные проблемы. Мы с Нарусэ  были
друзьями. Причем наша дружба не омрачалась  особыми  расхождениями.  В  то
время у нас было много общего и в идейном плане.  Случайно  мы  оба  почти
одновременно прочитали "Жана Кристофа", и оба были покорены этим  романом.
За обедом мы всегда без устали беседовали, перескакивая с  одной  темы  на
другую. В тот день к нам подсел официант Тани и завел  разговор  о  бирже.
"На худой конец, надо всегда быть готовым к этому", - решительно  заключил
Тани, выворачивая руки назад, будто  его  ведут  полицейские.  "Дурак",  -
заключил Нарусэ и перестал его слушать. Меня же все, что рассказывал Тани,
очень интересовало, так как я в то время писал рассказ "Кошелек"  [рассказ
остался неопубликованным]. Я проговорил с Тани до конца  обеда  и  в  один
присест узнал больше десятка слов из биржевого жаргона.
   После обеда лекций в университете не было, и  мы,  выйдя  из  харчевни,
отправились в гости к Кумэ [Кумэ Масао (1891-1952) -  известный  писатель,
один из ближайших друзей Акутагавы], который поблизости снимал  комнату  в
Мияура. Будучи еще большим лодырем, чем мы, Кумэ вообще не посещал лекций.
Он писал рассказы и пьесы. Когда  мы  пришли,  он  читал  не  то  "Братьев
Карамазовых", не то что-то еще, придвинув к столу жаровню для  обогревания
ног.
   - Садитесь сюда, - пригласил Кумэ.
   Мы сели, протянув ноги к жаровне. В нос ударил исходивший от  пятен  на
подушках запах растительного масла, а также запах раскаленных углей.  Кумэ
сообщил  нам,  что  он  пишет   рассказ   об   отце,   покончившем   жизнь
самоубийством, когда Кумэ еще был ребенком. Это был вроде бы его дебют,  и
поэтому, по словам Кумэ,  он  измучился  вконец,  не  зная,  как  к  этому
подступиться. Тем не менее Кумэ, как всегда, прекрасно выглядел, и на  его
лице  нельзя  было  обнаружить  какие-либо  следы  испытываемых   им   мук
творчества. Потом он у меня спросил:
   - Как дела?
   - Написал наконец половину "Носа", - ответил я.
   Нарусэ сказал, что он приступил к очерку о  своей  поездке  в  Японские
Альпы [широко распространенное  название  трех  горных  цепей  на  острове
Хонсю] летом этого  года.  Попивая  приготовленный  Кумэ  кофе,  мы  долго
разговаривали о различных проблемах творчества.
   Кумэ начал подвизаться на литературном поприще значительно раньше  нас.
По сравнению  с  нами  он,  несомненно,  обладал  и  большим  писательским
мастерством. Меня в особенности поражало его уменье  легко  и  в  короткий
срок создавать трехактные и одноактные пьесы. Среди нас только один Кумэ с
достаточной уверенностью  занимал  или  собирался  занять  в  литературных
кругах соответствующее  положение.  Надо  сказать,  что  он  способствовал
пробуждению уверенности и у нас, непрестанно страдавших оттого, что высота
идеала не соответствовала нашим способностям. В самом деле,  что  касается
лично меня, то если бы не дружба с Кумэ, если бы он искусственно  меня  не
подбадривал и не воодушевлял, я бы, возможно, ничего не написал и  на  всю
жизнь удовольствовался лишь ролью рядового читателя. Вот почему,  когда  у
нас  возникал  творческий  разговор  о  литературе,   им,   как   правило,
дирижировал Кумэ. В тот день он тоже вел за собой наш оркестр. Наша беседа
то оживлялась, то замирала. Помню, по какой-то причине мы часто  упоминали
имя  Таяма  Катая  [Таяма  Катай  (1871-1930)  -  писатель,  в   некоторых
произведениях которого заметно влияние натурализма].
   Справедливости ради следует сказать, что личность Таяма и  его  энергия
сыграли  не  последнюю  роль  в  серьезном  влиянии,  которое  оказало  на
литературную жизнь Японии  натуралистическое  течение.  И  в  этом  смысле
Таяма, - сколь бы скучными мы ни считали его "Жену" и "Школьного  учителя"
и сколь бы примитивной ни была его теория плоского отображения, - если  не
заслуживал уважения со стороны нашего, более молодого  поколения,  то,  по
крайней мере, привлекал к себе наш интерес. К сожалению,  в  то  время  мы
были  еще  неспособны  в  должной  мере  оценить  его  бьющую  через  край
творческую индивидуальность. Именно поэтому мы ничего не могли  открыть  в
его произведениях, кроме лунного света и сексуальных  картинок.  В  то  же
время его заметки и критические статьи,  в  которых  Таяма  рассказывал  в
стиле Гюисманса [Гюисманс Жорж-Карл (1848-1907) - французский писатель]  о
любопытных подробностях из жизни новообращенного, только  вызывали  у  нас
холодную усмешку, ибо нам приходило в голову комичное сопоставление  Таяма
с Дюрталем [Дюрталь -  герой  некоторых  декадентских  романов  Гюисманса;
сопоставление Таямы Катая, остававшегося "добропорядочным" даже в самых по
тем временам рискованных описаниях, с Дюрталем, который в поисках  сильных
ощущений  посещает  оргии  секты  сатанистов,   производит   действительно 
комический эффект]. Но это не означало,  что  мы  видели  в  нем  ловкача.
Правда, мы не считали его и солидным  романистом  или  мыслителем.  Прежде
всего мы признавали в нем талантливого автора путевых заметок. В то  время
я  дал  ему  псевдоним  Sentimental   landscape-painter   [сентиментальный
пейзажист  (англ.)].  В  самом  деле,  в  перерывах   между   романами   и
критическими заметками Таяма усердно писал  путевые  заметки.  Мало  того,
выражаясь несколько гиперболически, можно сказать, что и  большинство  его
романов  представляли  собой  путевые  заметки,  в  которые  там   и   сям
вкрапливались образы мужчин и женщин - поклонников Venus Libentina [богиня
чувственной любви (лат.)]. Когда Таяма  писал  свои  путевые  заметки,  он
просто преображался. Он  чувствовал  себя  свободно,  становился  веселым,
откровенным, был прост и наивен. Ну прямо как осел,  который  дорвался  до
свежей зеленой травки. Думаю, с полным правом можно сказать, что в этой уж
области Таяма был уникален. В то же время тогда еще в большей степени, чем
теперь, мы не считали Таяма авторитетным идеологом и столпом натурализма в
литературных кругах. Если же говорить без  обиняков,  мы  пренебрежительно
относились к его заслугам в области натуралистического течения и  считали,
что "все это благодаря тому, что такое уж тогда было время".
   Покончив с обсуждением Таяма Катая, я и Нарусэ простились с Кумэ. Когда
мы вышли на улицу, короткий зимний день уже клонился к  вечеру,  и  солнце
отбрасывало на тротуар длинные тени. Ощущая хорошо нам знакомое  и  всегда
желанное творческое возбуждение, мы дошли пешком до Хонго, 3, простились и
поехали по домам.

Сталинские репрессии часть истории россии