Цири удивилась, что так хорошо все помнит, помнит события,
происходившие сотни лет назад. Голова закружилась, внутренности скрутила
боль. Она застонала и свернулась в клубок. Единорог фыркнул и сделал к ней
шаг, остановился, высоко поднял голову. Цири вдруг вспомнила, что говорили о
единорогах книги.
- Можешь подойти... - прохрипела она, пытаясь сесть. - Можешь, потому
что я...
Единорог фыркнул и умчался, размахивая хвостом. Но недалеко. Через
минуту остановился, мотнул головой, копнул копытом и громко заржал.
- Неправда! - в отчаянии застонала она. - Ярре только один раз
поцеловал меня, а это не в счет. Вернись!
От усилий у нее потемнело в глазах, она бессильно упала на камни. Когда
наконец сумела поднять голову, единорог уже снова был близко. Внимательно
глядя на нее, он наклонил голову и тихо фыркнул.
- Не бойся меня... - шепнула она. - Не надо, ведь... ведь я же
умираю...
Единорог заржал, тряхнул головой. Цири потеряла сознание.
Когда она очнулась, никого рядом не было. Застывшая, измученная жаждой,
голодная и одинокая... Единорог был миражем, призраком, сном. И исчез, как
исчезают сны. Она понимала это, признавала и все-таки чувствовала обиду и
отчаяние, словно это видение и правда существовало, было рядом - и вот
бросило ее. Как бросили все остальные.
Она хотела встать, но не могла. Прижалась лицом к камням. Медленно
протянула руку к бедру, нащупала рукоять кордика.
"Кровь - жидкость. Я должна напиться".
Послышался стук копыт. Фырканье.
- Ты вернулся... - прошептала она, поднимая голову. - Ты в самом деле
вернулся?
Единорог громко фыркнул. Она увидела его копыта, близко, у самых глаз.
Копыта были мокрые. С них прямо-таки стекала вода.
Надежда придала ей силы, переполнила радостью. Единорог вел. Цири шла
следом, все еще не веря, что это не сон. Когда наконец усталость победила,
она опустилась на четвереньки. Потом поползла.
Единорог привел ее к неглубокой впадине между скалами, дно которой
выстилал песок. Цири ползла из последних сил. Но ползла. Потому что песок
был влажный.
Единорог остановился над небольшим углублением в песке, заржал, ударил
копытом раз, другой, третий. Она поняла. Подползла ближе, стала помогать.
Рыла, обламывая ногти, копала, отбрасывала. Возможно, всхлипывала при этом,
но не отдавала себе в том отчета. Стоило в углублении появиться
грязно-коричневой жиже, как Цири тут же приникла к ней губами, глотала
мутную воду вместе с песком так жадно, что жидкость мгновенно исчезла. Цири
с величайшим трудом взяла себя в руки, углубила ямку, помогая кордиком,
потом села и стала ждать. Скрипя песком на зубах и дрожа от нетерпения, она
ждала, чтобы лунка снова наполнилась водой. А потом пила. Долго.
В третий раз она дала воде немного отстояться, выпила глотка четыре без
песка, только с мутью. И тут вспомнила о единороге.
- Ты, наверно, тоже хочешь пить, Конек? - сказала она. - Но ведь грязь
ты пить не станешь. Коньки грязи не пьют.
Единорог заржал.
Цири углубила ямку, укрепив ее края камнями.
- Погоди, Конек. Пусть немного отстоится. Конек фыркнул, топнул,
отвернулся.
- Не косись. Пей.
Единорог осторожно поднес ноздри к воде.
- Пей, Конек, это не сон. Это всамделишная вода.
Вначале Цири тянула, не хотела отходить от ключа. Придумала, как лучше
пить. Просто надо было выжимать в рот намоченный в ямке платочек, что
позволяло отцедить песок и тину. Но единорог налегал - ржал, топал, отбегал,
возвращался снова. Он призывал идти и указывал дорогу. Хорошо подумав, Цири
послушалась - Конек прав, надо идти, идти в сторону гор, выбраться из
пустыни. Она двинулась следом за единорогом, оглядываясь и тщательно
фиксируя в памяти положение источника. Она не хотела блуждать, если б
пришлось возвращаться.
Вместе они шли весь день. Единорог, которого она назвала Коньком, вел.
Это был удивительный Конек. Он обрывал и жевал стебли, которых не тронула бы
не только лошадь, но и изголодавшаяся коза. А обнаружив в камнях колонну
больших муравьев, тут же принялся поедать их. Сначала Цири изумленно
смотрела
на него, потом присоединилась к пиршеству. Она была чертовски голодна.
Муравьи оказались ужасно кислыми, но, возможно, благодаря этому у нее
не возникали позывы. Кроме того, муравьев было много, и можно было
поработать занемевшими челюстями. Единорог съедал насекомых целиком, она же
удовольствовалась брюшками, выплевывая твердые части хитиновых оболочек.
Пошли дальше. Единорог высмотрел несколько кустиков пожелтевших ковылин
и с удовольствием сжевал их. На этот раз Цири не присоединилась. А когда
Конек отыскал в песке ящериные яйца, ела она, он же только посматривал.
Пошли дальше. Цири заметила небольшие заросли ковыля и указала на них
Коньку. Спустя какое-то время Конек обратил ее внимание на огромного черного
скорпиона с хвостом пяди в полторы. Цири затоптала эту мерзость. Видя, что
она не собирается есть скорпиона, единорог съел его сам, а вскоре указал ей
на очередное гнездо ящерицы.
Сотрудничество оказалось вполне сносным.
Пошли дальше.
Горная цепь была все ближе.
Когда опустилась глубокая ночь, единорог остановился. Он спал стоя.
Цири, знакомая с лошадьми, вначале пыталась уговорить его лечь. Она могла бы
прислониться к нему и попользоваться его теплом. Но из этого ничего не
получилось. Конек косился и отходил, все время выдерживая дистанцию. Он
вообще не желал вести себя классическим образом, описанным в ученых книгах,
- явно не имел ни малейшего желания класть голову ей на подол. Цири
одолевали сомнения. Она не исключала, что относительно взаимоотношений
единорогов и девиц книги лгали. Но имелась и другая возможность. Во-первых,
у Цири не было подола, а значит, и некуда было класть голову, а во-вторых,
единорог был явно единорогом-жеребенком и как всякое юное создание
абсолютно, ну абсолютно не разбирался в девицах. Вероятность того, что Конек
мог воспринимать и серьезно толковать те несколько странных снов, которые ей
некогда привиделись, она категорически отбросила. Ну кто же всерьез толкует
сны?
Он ее немного разочаровал. Они вместе путешествовали уже два дня и две
ночи, а он так и не нашел воды, хоть и искал. Несколько раз останавливался,
крутил головой, водил рогом, потом уходил рысью, разведывал каменные
распадки, греб копытами в песке. Нашел муравьев, нашел муравьиные яйца и
личинки. Нашел ящериное гнездо. Нашел цветастую змейку, которую ловко забил.
Но воды не нашел.
Цири заметила, что единорог все время крутит, не придерживается прямой
линии, и не без оснований заподозрила, что животное вовсе не было обитателем
пустыни - просто заблудилось тут.
Как и она.
Муравьи, которые стали попадаться все чаще, содержали в себе кислую
влагу, но Цири все серьезнее начала подумывать о возвращении к источнику.
Если б они пошли еще дальше и не нашли воды, на возвращение могло бы и не
хватить сил. Жара все усиливалась, движение изнуряло.
Она уже намеревалась попробовать втолковать это Коньку, когда тот вдруг
протяжно заржал, махнул хвостом и галопом бросился вниз, между иззубренными
камнями. Цири последовала за ним, на бегу пережевывая муравьиные брюшки.
Большое пространство между камнями заполняла широкая песчаная площадка,
в центре которой расположилось углубление.
- О! - обрадовалась Цири. - Умная ты коняшка, Конек! Опять нашел
источник. В этой яме должна быть вода!
Единорог протяжно фыркал, обходя углубление легкой рысью, Цири подошла.
Углубление было большим, никак не меньше двадцати футов в диаметре. Круглое,
оно напоминало воронку и было таким правильным, словно кто-то оттиснул в
песке гигантское яйцо. Внезапно Цири поняла, что такая правильная форма не
могла возникнуть сама по себе. Но было уже поздно.
На дне воронки что-то зашевелилось, в лицо Цири ударил сильный фонтан
песка и гравия. Она отскочила, упала и почувствовала, что сползает вниз.
Рвущиеся вверх фонтаны гравия били не только по ней, они били в обрез
воронки, и ее край осыпался волнами и волочил девочку ко дну. Цири крикнула,
словно пловец молотя руками, напрасно пытаясь нащупать опору для ног. Тут же
сообразила, что резкие движения только ухудшают положение, ускоряют осыпание
песка. Она перевернулась на спину, уперлась каблуками и широко раскинула
руки. Песок на дне ямы зашевелился и заволновался, она увидела вылезающие
из-под него коричневые, оканчивающиеся крючками клешни длиной в добрую
половину сажени. Она снова крикнула, на этот раз гораздо громче.
Град гравия сразу перестал сыпаться на нее и ударил в противоположный
край воронки. Единорог встал на дыбы, неистово заржал, край воронки
обломился под ним. Он попытался вырваться из зыбкого песка, но тщетно - он
погружался все глубже и все быстрее сползал ко дну. Страшные клешни громко
защелкали. Единорог отчаянно заржал, дернулся, бессильно колотя передними
копытами по осыпающемуся песку. Задние ноги у него целиком увязли. Как
только он сполз на дно воронки, его тут же схватили чудовищные клешни
укрытого в песке существа.
Услышав дикий визг боли, Цири яростно крикнула и кинулась вниз,
выхватывая из ножен кордик. Оказавшись на дне, она мгновенно поняла свою
ошибку. Чудовище скрывалось глубоко, удары кордика не доставали его через
слой песка. Вдобавок ко всему удерживаемый чудовищными клешнями и
затягиваемый в песчаную ловушку единорог обезумел от боли, визжал, вслепую
колотил передними копытами, угрожая переломать ей кости.
Ведьмачьи пляски и фокусы здесь пригодиться не могли. Но существовало
одно достаточно простое заклинание. Цири призвала Силу и ударила
телекинезом.
Туча песка взвилась вверх, обнажая скрытое чудовище, вцепившееся в
бедро визжащего единорога. Цири тоже взвизгнула от ужаса. Ничего более
отвратительного она не видела никогда - ни на картинках, ни в ведьмачьих
книгах. Ничего столь мерзостного она даже не могла вообразить.
Чудовище было серо-коричневым, овальным и раздувшимся, словно упившийся
кровью клоп, узкие сегменты бочкообразного тела покрывала редкая щетина. Ног
у него, казалось, нет вообще, зато клешни были почти такой же длины, как и
само тело.
Лишившись песчаной защиты, существо немедленно отпустило единорога и
начало закапываться быстрой, резкой вибрацией раздувшегося тела, а
выбирающийся из воронки единорог еще и помогал ему, сталкивая вниз волны
песка. Цири охватило бешенство и жажда мести. Она кинулась на едва уже
выступающую из песка мерзость и всадила кордик в выпуклую спину. Налетела
сзади, предусмотрительно держась подальше от щелкающих клешней, которыми
чудовище, как оказалось, могло дотянуться далеко назад. Ударила снова, а
хищник закапывался с невероятной скоростью. Но закапывался не для того,
чтобы сбежать, а чтобы напасть.
Ему хватило двух движений, чтобы скрыться полностью, затем он резко
двинул волну, засыпав Цири до половины бедер. Она вырвалась и бросилась
назад, но бежать было некуда - кругом песок, любое движение тянуло на дно. А
песок на дне вспучивался двигающейся к ней волной, из волны высунулись
щелкающие, оканчивающиеся острыми крючками клешни.
Спас ее Конек. Опустившись на дно воронки, он мощно ударил копытами в
выступающий песок, выдающий неглубоко скрывающееся чудовище. Под сильными
ударами приоткрылась серая спина. Единорог наклонил голову и всадил рог
точно в то место, где вооруженная клешнями голова соединялась с пузатым
туловищем. Видя, что пригвожденный к земле монстр бессильно загребает песок,
Цири подскочила и с размаху вонзила кордик в дергающееся тело. Выхватила,
ударила снова. И еще раз. Единорог вырвал рог и со всей силы опустил на
бочкообразный корпус передние копыта.
Истоптанный монстр уже не пробовал закапываться. И вообще не шевелился.
Песок вокруг него увлажнился от зеленоватой жижи. Не без труда они выбрались
из воронки. Отбежав на несколько шагов, Цири без сил свалилась наземь,
тяжело дыша и дрожа под действием поступающего в гортань и виски адреналина.
Единорог обошел ее вокруг. Он ступал неловко, из раны на бедре сочилась
кровь, стекая по ноге на бабки, метя шаги красным. Цири поднялась на
четвереньки, и ее вырвало. Спустя немного она встала, подошла к единорогу,
но Конек не позволил к себе прикоснуться. Отбежал, повалился на бок. Потом
вычистил рог, несколько раз сунув его в песок.
Цири тоже очистила и вытерла клинок кордика, то и дело беспокойно
поглядывая в сторону недалекой воронки. Единорог встал, заржал, шагом
подошел к ней.
- Я хочу осмотреть твою рану. Конек. Конек заржал и тряхнул рогатой
головой.
- Ну на нет и суда нет. Если можешь идти, пойдем. Здесь лучше не
оставаться.
Вскоре им встретилась обширная песчаная лавина, вся, до основания
обрамляющих ее скал, пестрящая выкопанными в песке воронками. Цири изумленно
рассматривала их - некоторые были чуть не в два раза больше той, в которой
они недавно боролись за жизнь.
Они не решились пересечь песчаный поток, лавируя между воронками. Цири
была уверена, что воронки подстерегали неосторожные жертвы, а сидящие в них
монстры с длинными клешнями опасны только тем, кто попадал в воронки.
Соблюдая осторожность и держась подальше от ям, можно было пересечь песчаный
район напрямик, не опасаясь, что одно из чудовищ вылезет из воронки и
погонится за ними. Она считала, что риска нет - но предпочитала не
испытывать этого на собственной шкуре. Единорог был явно согласен - фыркал и
отбегал, оттаскивая ее от лавины песка. Они обошли опасный район, держась
ближе к скалам и твердому каменистому грунту, в который ни одна тварь не
сумела бы закопаться.
Цири не спускала с воронок глаз. Несколько раз видела, как из
убийственных ловушек вырывались фонтаны песка - чудовища углубляли и
обновляли свои жилища. Некоторые воронки были так близко одна от другой, что
выбрасываемый монстром песок попадал в соседние ямы, тревожа укрытых на дне
существ, и тогда начиналась ужаснейшая канонада, в течение нескольких минут
песок свистел и градом сыпался кругом.
Цири заинтересовало, на кого же песчаные чудовища охотятся в безводной
и, казалось бы, мертвой пустыне. Ответа долго ждать не пришлось - из
ближайшей ямы по широкой дуге вылетел темный предмет и шлепнулся неподалеку
от них. После недолгого колебания она сбежала с камней на песок.
Оказьшается, из воронки вылетел трупик грызуна, напоминающего кролика. Во
всяком случае - шерсткой. Трупик был съежившийся, твердый и сухой, легкий и
пустой, как пузырь. В нем не было ни капли крови. Цири вздрогнула - теперь
она уже знала, на кого охотятся и как питаются уродины.
Единорог предостерегающе заржал. Цири подняла голову. Поблизости не
было ни одной воронки, только ровный и гладкий песок. И у нее на глазах этот
ровный и гладкий песок вдруг вздулся, а вздутие начало быстро передвигаться
в ее сторону. Она кинула высосанную труху и умчалась на камни.
Решение обойти песчаную лавину стороной оказалось верным.
Они пошли дальше, обходя даже мельчайшие участки песка и ступая
исключительно по твердому грунту.
Единорог шел медленно, прихрамывая. Из его раненого бедра сочилась
кровь. Но он по-прежнему не позволял Цири подойти и осмотреть рану.
Песчаная лавина заметно сузилась и начала извиваться. Мелкий сыпучий
песок уступил место крупному гравию, потом окатышам. Воронки больше не
попадались, поэтому они решили идти по проделанному лавиной руслу. Цири,
хоть ее снова мучили жажда и голод, пошла быстрее. Появилась надежда.
Песчаная лавина была никакой не лавиной, а дном реки, текущей с гор. В реке
не было воды, но высохшее русло вело к истокам - слишком слабым и
маловодным, чтобы наполнить русло, однако скорее всего достаточным, чтобы из
них можно было напиться.
Она могла бы идти еще быстрее, но приходилось сдерживаться, потому что
единорог шел медленно, с явным трудом, хромал, тянул ногу, копыто ставил
боком. Когда опустился вечер, он лег. И не встал, когда она подошла.
Позволил ей осмотреть рану.
Раны было две, по обеим сторонам сильно вспухшего, горячего бедра. Обе
все время кровоточили, и вместе с кровью из них струился липкий, дурно
пахнущий гной.
Чудовище было ядовитым.
На следующий день стало еще хуже. Единорог едва шел. Вечером лег на
камни и не захотел подниматься. Когда она опустилась рядом на колени, он
дотянулся до раненого бедра ноздрями и рогом, заржал. В этом ржании была
боль.
Гной выделялся все сильнее, запах был отвратительный. Цири достала
кордик. Единорог тонко завизжал, попытался встать и упал задом на камни.
- Я не знаю, что делать... - всхлипнула девочка, глядя на клинок. - Я
действительно не знаю... Наверно, рану надо разрезать, выдавить гной и яд...
Но я не умею! Я могу навредить тебе еще больше!
Единорог попытался поднять голову, заржал. Цири села на камни,
обхватила голову руками.
- Меня не научили лечить, - с горечью сказала она. - Меня научили
убивать, втолковывая, что таким путем я могу спасать. Это была страшная
ложь. Конек. Меня обманули.
Надвигалась ночь, быстро темнело. Единорог лежал. Цири лихорадочно
размышляла. Она набрала колосья и стебли, обильно растущие на берегу
высохшей реки, но Конек не захотел их есть. Бессильно положил голову на
камни и уже не пытался подняться. Только моргал. На морде проступила пена.
- Я не могу тебе помочь. Конек, - глухо сказала она. - У меня нет
ничего...
Кроме магии.
Я - чародейка.
Она встала. Вытянула руки. Ничего. Магической энергии требовалось
много, а ее не было вообще. Этого она не ожидала. Как же так? Ведь водные
жилы есть повсюду. Она сделала несколько шагов в одну, потом в другую
сторону. Пошла по кругу. Отступила.
Ничего.
- Проклятая пустыня! - крикнула она, потрясая кулаками. - В тебе нет
ничего! Ни воды, ни магии! А говорили, что магия должна быть всюду! И это
тоже было ложью! Все меня обманывали, все!
Единорог заржал.
Магия есть всюду. Она есть в воде, в земле, в воздухе и...
И в огне.
Цири зло стукнула себя кулаком по лбу. Раньше это не приходило ей в
голову, возможно, потому, что там, меж голых камней, вообще не было ничего
способного гореть. А теперь под рукой были сухие ковыли и стебли, а чтобы
создать малюсенькую искорку, ей должно хватить тех крох энергии, которые она
еще чувствовала в себе.
Она набрала побольше сухих стеблей, сложила в кучку, обложила сухим
ковылем. Осторожно сунула туда руку.
- Аеnуе!
Костерок посветлел, замерцал язычок пламени, разгорелся, охватил
стебли, сожрал их, взвился вверх. Цири подбросила стеблей.
"И что дальше, - подумала она, глядя на оживающее пламя. - Вбирать?
Как? Йеннифэр запрещала касаться энергии огня... Но у меня нет ни выбора, ни
времени! Я обязана действовать! Стебельки и ковылины сгорят мгновенно...
Огонь погаснет... Огонь... Какой он прекрасный, какой теплый..."
Она не заметила, как и когда это случилось. Засмотрелась в пламя и
вдруг почувствовала ломоту в висках. Схватилась за грудь, ей почудилось, что
лопаются ребра. Внизу живота, в промежности и в сосках забилась боль,
которую мгновенно сменило блаженство. Она встала. Нет, не встала. Взлетела.
Сила заполняла ее расплавленным свинцом. Звезды на небосклоне
заплясали, как отраженные в поверхности пруда. Горящее на западе Око
ослепительно вспыхнуло. Цири поглотила этот свет, а вместе с ним и Силу.
- Hael, Aenye!
Единорог дико заржал и попытался вскочить, опираясь на передние ноги.
Рука Цири поднялась сама, пальцы сложились в знак, губы сами выкрикнули
заклинание. Из пальцев выплыла светящаяся, колеблющаяся ясность. Огонь
загудел языками пламени.
Рвущиеся из ее руки волны света коснулись раненого бедра единорога,
сосредоточились, проникли в него.
- Хочу, чтобы ты выздоровел! Я хочу этого! Yass'hael, Aenye!
Сила вспыхнула в ней, переполнила безграничной радостью. Огонь взвился
к небу, вокруг посветлело. Единорог поднял голову, заржал, потом вдруг
быстро вскочил с земли, сделал несколько неверных шагов. Выгнул шею,
дотянулся мордой до бедра, пошевелил ноздрями, зафыркал - как бы с
недоверием. Заржал громко и протяжно, подпрыгнул, махнул хвостом и галопом
обежал костер.
- Я вылечила тебя! - гордо воскликнула Цири. - Вылечила! Я - чародейка!
Мне удалось извлечь Силу из огня! И она во мне, эта Сила! Я все могу! Я могу
все!
Она обернулась. Разгоревшийся костер гудел, рассыпая искры.
- Нам больше не надо искать источники! Мы больше не будем пить воду
пополам с грязью! Теперь у меня есть Сила! Я чувствую Силу, которая таится в
этом огне! Я сделаю так, чтобы на проклятую пустыню хлынул дождь! Чтобы вода
брызнула из камней! Чтобы здесь выросли цветы! Трава! Кольраби! Теперь я
могу все! Все!!!
Она резко подняла обе руки, выкрикивая заклинания и скандируя
апострофы. Она не понимала их, не помнила, когда научилась им и вообще
обучалась ли когда-нибудь. Это не имело значения. Она чувствовала Силу,
горела огнем. Она сама была огнем. Она дрожала от переполняющего ее
могущества.
Неожиданно ночное небо пропахала стрела молнии, меж скал и ковылей
завыл ветер. Единорог пронзительно заржал и поднялся на дыбы. Огонь, бушуя,
устремился вверх. Веточки и стебли уже давно обуглились, теперь горели сами
камни. Но Цири этого не видела. Она чувствовала Силу. Видела только огонь.
Слышала только огонь.
Ты можешь все, - шептало пламя, - ты овладела нашей Силой, ты велика!
Ты могуча!
В пламени возникает фигура. Высокая молодая женщина с длинными,
прямыми, цвета воронова крыла волосами. Женщина дико хохочет, вокруг нее
бесится огонь.
Ты могуча! Те, кто тебя обидел, не знали, с кем имеют дело! Отомсти!
Отплати им! Отплати им всем! Пусть они трепещут от страха у твоих ног, пусть
лязгают зубами, не смея взглянуть вверх, на твое лицо! Пусть канючат и
стенают, добиваясь твоей милости. Но ты будь выше этого! Отплати им! Отплати
всем и за все! Мсти!
За спиной черноволосой женщины - огонь и дым, в дыму - виселицы, колья,
эшафоты и помосты, горы трупов. Это трупы нильфгаардцев, тех, кто захватил и
разрушил Цинтру, убил короля Эйста и ее бабушку Калантэ, тех, кто убивал
людей на улицах города. На виселице болтается рыцарь в черных латах, веревка
скрипит, вокруг вьются вороны, пытающиеся выклевать ему глаза сквозь щели в
крылатом шлеме. Другие виселицы уходят за горизонт, на них висят скоя'таэли,
убившие Паулье Дальберга в Каэдвене и преследовавшие ее на острове Танедд.
На высоком коле дергается чародей Вильгефорц, его красивое, обманчиво
благородное лицо сморщено и сине-черно от муки, острый окровавленный конец
кола торчит из ключицы... Другие чародеи из Танедда ползают на коленях по
земле, руки у них связаны за спинами, а острые колья уже ждут их...
Столбы, обложенные связками хвороста, тянутся до полыхающего,
помеченного столбами дыма горизонта. У ближайшего столба, притянутая цепями,
стоит Трисс Меригольд,.. Дальше - Маргарита Ло-Антиль... мать Нэннеке...
Ярре... Фабио Сахс...
- Нет! Нет! Нет!
Да! - кричит черноволосая. - Смерть всем, отплати им всем! Презрение им
всем! Они это заслужили! Все они обидели либо собираются обидеть тебя! Могут
когда-нибудь снова обидеть! Презирай их, ибо пришел наконец, час презрения!
Презрение, месть и смерть! Смерть всему миру! Смерть, погибель и кровь!
Вся в крови твоя одежда.
Так гори, прими же муки...
Они предали тебя! Обманули! Обидели!!! Теперь у тебя Сила, мсти!
Йеннифэр. Ее губы разбиты, кровоточат, на руках и ногах оковы, тяжкие
цепи прикреплены к мокрым и грязным стенам узилища. Вопят толпящиеся вокруг
эшафота люди, поэт Лютик кладет голову на плаху, над ним сверкает острие
палаческого топора. Собравшиеся под эшафотом оборванцы разворачивают тряпки,
чтобы собрать кровь... Гул толпы заглушает удар, от которого сотрясается
помост...
Тебя предали! Обманули. Все! Ты была для них марионеткой, куклой на
веревочках! Тебя использовали! Обрекли на голод, на палящее солнце, на
жажду, на скитания, на одиночество! Пришел час презрения и мести! Ты
владеешь Силой. Ты могуча! Пусть же весь мир трепещет перед тобой! Пусть
весь мир трепещет перед Старшей Кровью!
На эшафот заводят ведьмаков - Весемира, Эскеля, Койона, Ламберта. И
Геральта... Геральт еле держится на ногах, он весь в крови...
Нет!!!
Вокруг нее огонь, за стеной пламени дикое ржание, единороги вздымаются
на дыбы, трясут головами, бьют копытами. Их гривы - как рваные боевые
штандарты, их рога длинные и острые как мечи. Единороги огромны, огромны,
как кони рыцарей, гораздо крупнее ее Конька. Откуда они взялись? Откуда их
столько? Пламя с ревом взмывает в небо. Черноволосая женщина вздымает руки,
на ее руках кровь, ее волосы развевает жар.
Гори... Ты в крови...
- Прочь! Отойди! Я не хочу тебя! Мне не нужна твоя Сила!
Так гори, прими же муки...
...Брось надежду...
- Не хочу!
Хочешь! Жаждешь! Жажда и месть. Жажда и жадность кипят в тебе как
пламя, наслаждение охватывает тебя! Это могущество, это Сила, это власть!
Это блаженнейшее из блаженств мира!
Молния. Гром. Ветер. Топот копыт и ржание безумствующих вокруг огня
единорогов.
- Я не хочу этой Силы! Не хочу! Я отрекаюсь от нее!
Она не знала, то ли погас огонь, то ли у нее потемнело в глазах. Она
упала, чувствуя на лице первые капли дождя.
Существо следует лишить существования. Нельзя допустить, чтобы оно
существовало. Существо опасно. Подтверждение.
Отрицание. Существо призвало Силу не для себя. Оно поступило так, чтобы
спасти Иуарраквакса.
Существо сопереживает. Благодаря Существу Иуарраквакс опять с нами.
Но у Существа - Сила. Если оно захочет ею воспользоваться...
Оно не сумеет ею воспользоваться. Никогда. Оно отказалось от нее.
Отреклось от Силы. Совсем. Сила - ушла. Это очень странно...
Нам никогда не понять Существ.
И не надо понимать! Отберем у Существа существование. Пока не поздно.
Подтверждение.
Отрицание. Уйдем отсюда. Оставим Существо. Отдадим Существо его
Предназначению.
Цири не знала, сколько времени она лежала в камнях, сотрясаемая дрожью,
уставившись в изменяющее свой цвет небо. Оно было то темным, то светлым, то
холодным, то жарким, а она лежала, бессильная, иссушенная и пустая, как
шкурка, как трупик грызуна, которого чудовище высосало и выкинуло из
воронки.
Она не думала ни о чем. Она была одинока, опустошена. У нее уже не было
ничего, и она не ощущала в себе ничего. Не было жажды, голода, утомления,
страха. Исчезло все, даже воля к жизни. Была только гигантская, холодная,
мрачная, ужасающая пустота. Она воспринимала эту пустоту всем своим
естеством, каждой клеткой своего тела.
Чувствовала кровь на внутренней стороне ляжки. Это было ей безразлично.
Она была пуста. Она потеряла все.
Небо меняло расцветки. Она не шевелилась. Разве движение в пустоте
имеет какой-то смысл?
Она не пошевелилась, когда вокруг нее зацокали копыта, звякнули
подковы. Не прореагировала на громкие окрики, на возбужденные голоса, на
фырканье лошадей. Она не пошевелилась, когда ее схватили жесткие, сильные
руки. Когда ее подняли, она бессильно повисла. Не отреагировала на резкие,
грубые вопросы, на то, что ее трясли и дергали. Она не понимала этих
вопросов и не хотела понимать.
Она была пуста и безучастна. Равнодушно приняла воду, брызгающую ей на
лицо. Когда ко рту приставили фляжку, она не поперхнулась. Пила. Безучастно.
Равнодушно.
Позже она тоже была безразлична ко всему. Ее затащили на седло. В
промежности болело. Она дрожала, ее обернули попоной. Она была бессильной и
мягкой, вываливалась из рук, поэтому ее привязали ремнем к сидевшему сзади
седоку. Седок вонял потом и мочой. Это было ей безразлично.
Кругом были лошади. Много лошадей. Цири глядела на них равнодушно. Она
была пуста, она потеряла все. Уже ничто не имело никакого значения.
Ничто.
Даже то, что командовавший конниками рыцарь был в шлеме, украшенном
крыльями хищной птицы.
ГЛАВА 7
Когда к костру преступницы поднесли огонь и ее охватило пламя,
принялась она осыпать оскорблениями собравшихся на плацу рыцарей, баронов,
чародеев и господ советников словами столь мерзостными, что всех объял ужас.
И хоть костер тот мокрыми поленьями обложили, дабы дьяволица не сгорела
быстро и крепче огнем терзания познала, теперь же чем быстрее ведено было
сухого древна подбросить и казнь докончить. Но воистину демон сидел в оной
ведьме проклятущей, ибо хоть она уже и шипела зело, однакож крику боли не
издала, а еще более ужаснейшие ругательства выкрикивать почала. "Возродится
Мститель из крови моей! - возвестила она во весь глас. - Возродится из
оскверненной Старшей Крови Истребитель народов и миров. Отметит он за муки
мои! Смерть, смерть и мщение всем вам и всем коленам вашим!" Одно токмо это
успела она выкрикнуть, прежде чем спалилась. Так сгинула Фалька, такову кару
понесла за пролитую кровь невинную.
Родерик да Новембр.
История мира, том II
x x x
Гляньте на нее. Солнцем опалена, покалечена, вся в пылишше. Пьет и
пьет, ровно губка, а оголодала, аж страх. Говорю ж вам, она с востока
пришла. Прошла через Корат. Через Сковородку.
- Э-э-э! На Сковородке-та никто не выживет. С заката шла, от гор, по
руслу Сухака. Корат едва краем задела, а и того хватило. Кады мы ее
отыскали-та, пала уж, без духу лежала.
- На закате пустоши верстами тягнутси. Дык откедова шла-та?
- Не шла - ехала. Кто знат, откедова, издалека ль? Следы копыт подле
нее были. Видать, конь-та еиный в Сухаке пал, потому как побита, в синьцах
вся.
- Пошто ж она така для Нильфгаарда важна, хотца знать. Кады нас префект
на поиски слал, я думал, кака важна дворянка сгинула. А эта? Обнаковенная
девка, помело драное, к тому ж немовля какая-та. Не-а, не знаю, Скомлик, тое
ли, что надыть, искали-та...
- Она. И не как всяка. Как всяку-то мы б ее помершей нашли.
- Ишшо б малость. Никак дожж ее спас. Он, зараза. Самые што ни на есть
стары деды дожжу на Сковородке-та не припомнют. Тучи завсегда обходют
Корат-та... Дажить кады в долинах дожжит, тама ни единой капли не падет!
- Гляньте-ка на ее, как жрет. Быдто б неделю ничо на зуб не имела...
Эй, девка! Вкусна ль солонина-то? Хлеб-та сухой? Э?
- Пытай по-эльфьему. Аль по-нильфскому. Она по-людски не разумет.
Эльфий помет, какой-то...
- Придурок, недоделок. Как я ее утром на коня-та сажал, то быдто куклу
тряпичну сажал-та.
- Глазов нету, - сверкнул зубами тот, кого назвали Скомликом, крупный и
лысоватый. - Каки с вас ловчие, ежели ишшо ее не признали! И не придурок она
и не без разума. Прикидыватся. Дивна и хитра пташка.
- И чего ж така Нильфгаарду важна? Награду обешшали, во все стороны
патрули-та разогнали... Чего б это?
- Того не ведаю. А вот кабы ее как след запытать... Плетью по хребту...
Ха! Видали, как она на меня зыркнула? Все понимат, внимательно слухат. Эй,
девка! Скомлик я, искатель, ловчий. А вито, глянькось, нагайка, кнутом
именуемая. Мила тебе на спине шкура?
- Довольно! Молчать!!!
Громкий, резкий, не терпящий возражений приказ прозвучал от другого
костра, у которого сидел рыцарь.
- А ну за работу! Лошадей привести в порядок. Мои доспехи и оружие
вычистить. В лес по дрова! А девушку не трогать! Ясно, хамы?
- Воистину, благородный господин Сверс, - буркнул Скомлик. Его дружки
опустили головы.
- За работу! Выполняй! Ловчие зашептались.
- Судьба нас покарала энтим засранцем, - пробормотал один. - И надыть
же было префекту-та аккурат его над нами поставить, лыцаря затрахатого...
- Ишь, важный какой, - тихо промямлил другой, оглядываясь украдкой. - А
ведь девку-та мы, ловчие, отыскали... Наш нюх тому виной, што мы в русло
Сухака-та завернули.
- Угу. Заслуга, вишь, наша, а энтот благородный награду-та хапанет, нам
едва чево достанется... Флорен под копыты кинет, хватай, ловчий,
поблагодарствуй за господску-та ласку...
- Заткнись, - прошипел Скомлик. - Ишшо услышит, неровен час...
Цири осталась у огня одна. Рыцарь и оруженосец внимательно глядели на
нее, но молчали.
Рыцарь был уже в летах, но еще крепкий мужчина с суровым, меченным
шрамом лицом. Во время езды он не снимал шлема с птичьими крыльями, но это
были не те крылья, которые являлись Цири в ночных кошмарах и на острове
Танедд. Это был не Черный Рыцарь из Цинтры. Но он был рыцарь нильфгаардский.
Приказы отдавал и говорил на всеобщем, но с заметным акцентом, напоминающим
акцент эльфов. Со своим оруженосцем, пареньком немногим старше Цири,
разговаривал языком, близким Старшей Речи, но не таким напевным, более
твердым. Это, вероятно, был нильфгаардский диалект. Цири, хорошо владеющая
Старшей Речью, понимала большинство слов, но не выдавала себя. На первой
стоянке, на краю пустыни, которую называли Сковородкой или Коратом,
нильфгаардский рыцарь и его оруженосец засыпали ее вопросами. Тогда она не
отвечала, потому что была в полной прострации, ошарашена случившимся. Через
несколько дней пути, когда выбрались из каменных ущелий и спустились вниз, в
зеленые долины, Цири пришла в себя, начала наконец замечать окружающий мир и
хоть замедленно, но реагировать. Однако по-прежнему не отвечала на вопросы,
поэтому рыцарь вообще перестал к ней обращаться. Казалось, она его больше не
интересует. Ею занимались только мужчины, велевшие называть себя ловчими.
Эти тоже пытались ее выспрашивать. И были грубы.
Однако нильфгаардец в крылатом шлеме быстро призвал их к порядку. Было
ясно, кто здесь хозяин, а кто слуга.
Цири прикидывалась глуповатой немой, но внимательно прислушивалась к
разговорам и понемногу начала осознавать свое положение. Она лопала в лапы к
нильфгаардцам. Нильфгаард ее разыскивал и нашел, несомненно, выследив
трассу, по которой ее послал из Тор Лара хаотично работающий телепорт. То,
что не удалось Йеннифэр и Геральту, удалось крылатому рыцарю и ловчим.
Что произошло на Танедде с Йеннифэр и Геральтом? Куда попала она? У нее
были самые скверные предчувствия. Ловчие и их главарь Скомлик говорили на
простонародном, исковерканном жаргоне всеобщего языка, но без
нильфгаардского акцента. Ловчие, несомненно, были обычными людьми. Но
служили нильфгаардскому рыцарю. Их подогревала мысль о награде. которую за
Цири выплатит префект. Флоренами.
Но единственные страны, где в ходу флорен, а люди служат нильфгаардцам,
- это управляемые префектами имперские провинции на дальнем юге.
На следующий день, когда они остановились на берегу ручья, Цири начала
подумывать о возможности побега. Магия могла бы помочь. Она осторожно
попробовала применить самое простое заклинание, самый простой телекинез.
Опасения подтвердились. В ней не осталось ни крохи чародейской энергии.
После неразумной игры с огнем магические способности полностью покинули ее.
Цири словно овладела апатия ко всему. Она надолго замкнулась в себе.
Это продолжалось до того дня, когда на дороге через вересковые заросли
им встретился Голубой Рыцарь.
- Ай-яй! - буркнул Скомлик, глядя на загородивших им путь всадников. -
Быть беде. Энто Варнхагены из Сарды...
Наездники приближались. Впереди на могучей сивой лошади ехал гигант в
вороненых с голубым отливом латах. Сразу за ним держался другой латник,
сзади следовали два наездника в простых грязно-коричневых одеждах,
несомненно - слуги.
Нильфгаардец в крылатом шлеме выехал им навстречу, сдерживая пляшущего
гнедого. Его оруженосец нащупал рукоять меча, повернулся в седле.
- Стоять сзади и следить за девушкой, - бросил он Скомлику и его
ловчим. - Не вмешиваться!
- Дурни, што ль, - тихо проговорил Скомлик, как только оруженосец
отъехал. - Не дураки в разборки промеж господ из Нильфгаарда мешаться.
- Будет драчка, Скомлик, да?
- Как пить дать. Промеж Сверсами и Варнхагенами родовая вражда, кровная
месть. Слезайте с конев. Девку стерегите, в ей наш спор и выгода. Ежели
счастье привалит, вся награда наша.
- Варнхагены небось тоже девку ишшут. Ежели победят, отымут... Нас
токмо четверо...
- Пятеро... - сверкнул зубами Скомлик. - Один малый из Сарды, сдается,
мой свояк. Увидите, в энтой драчке наш будет верьх, а не господ лыцарев...
Рыцарь в голубых доспехах натянул поводья сивки. Крылатый встал
напротив. Спутник Голубого остановился позади. Его странный шишак был
украшен двумя лентами кожи, свисающими с забрала и напоминающими огромные
усы или моржовые клыки. Поперек седла Два Клыка держал грозно выглядевшее
оружие, немного напоминавшее шпонтон гвардейцев из Цинтры, но с более
коротким древком и длинным железным острием.
Голубой и Крылатый обменялись несколькими словами. Цири не расслышала,
какими, но тон рыцарей не оставлял сомнений. Это не были дружественные
слова. Голубой вдруг выпрямился в седле, резко указал на Цири, проговорил
что-то громко и зло. Крылатый в ответ крикнул так же зло, махнул рукой в
железной перчатке, явно приказывая Голубому идти прочь. И тут началось.
Голубой пришпорил сивку и рванулся вперед, выхватывая из держателя при
седле топор. Крылатый осадил гнедого, одновременно вытащив из ножен меч.
Однако прежде чем латники начали бой, напал Два Клыка, древком шпонтона
послав коня в галоп. Оруженосец Крылатого прыгнул на него, выхватывая меч,
но Два Клыка приподнялся в седле и ткнул его шпонтоном в грудь. Длинный
наконечник с хрустом пробил нагрудник и кольчугу, оруженосец раздирающе
крикнул и рухнул с коня, обеими руками ухватившись за шпонтон, вбитый по
самую крестовину.
Голубой и Крылатый сошлись с гулом и грохотом. Топор был опаснее, но
меч - быстрее. Голубой получил в плечо, кусок вороненого наручника отлетел в
сторону, вращаясь и таща за собой ремешок, наездник покачнулся в седле, на
голубом панцире блеснули карминовые струйки. Проскочившие в галопе кони
разделили дерущихся. Крылатый нильфгаардец развернул гнедого, но тут на него
налетел Два Клыка, обеими руками подняв для удара меч. Крылатый рванул
поводья. Два Клыка, управлявший конем лишь ногами, пронесся мимо. Однако
Крылатый успел рубануть его на ходу. Цири увидела, как наплечник вмялся,
из-под металла хлынула кровь.
Голубой уже возвращался, крича и размахивая топором. Оба рыцаря на ходу
обменялись гулкими ударами и разъехались. На Крылатого снова налетел Два
Клыка, кони столкнулись, зазвенели мечи. Два Клыка ударил Крылатого,
разрубив нарукавник и щиток. Крылатый выпрямился и мощно ударил справа по
боковине нагрудника. Два Клыка покачнулся в седле. Крылатый поднялся в
стременах и с размаха врезал ему еще раз между разрубленным, уже вогнутым
наплечником и шишаком. Острие широкого меча с грохотом вонзилось в металл,
увязло там. Два Клыка напрягся и задрожал. Кони столкнулись, топоча и грызя
зубами удила. Крылатый оперся о луку, вырвал меч. Два Клыка свесился с седла
и рухнул под копыта. Подковы коня зазвенели по раздавленному панцирю.
Голубой развернул сивку, напал, подняв топор.. Он с трудом управлял
конем раненой рукой. Крылатый заметил это, ловко зашел ему справа, поднялся
в стременах для страшного удара. Голубой отразил удар топором и выбил меч из
руки Крылатого. Кони снова сошлись. Голубой был настоящим силачом, тяжелая
секира в его руке поднялась и упала как камышинка. На латы Крылатого с
грохотом обрушился удар, от которого гнедой даже присел. Крылатый
покачнулся, но удержался в седле. Прежде чем топор успел грохнуть его второй
раз, он отпустил поводья, закрутил левой рукой, схватив висящую на ременном
темляке тяжелую граненую булаву, и с размаху саданул ею Голубого по шлему.
Шлем загудел словно колокол, теперь Голубой покачнулся в седле. Кони
визжали, пытались кусаться и не хотели расходиться.
Однако Голубой, явно одурманенный ударом булавы, все же сумел ударить
топором, с гулом хватив противника по нагруднику. То, что оба все еще
держались в седлах, было заслугой высоких лук. По бокам обеих лошадей текла
кровь, особенно хорошо заметная на светлой шерсти сивки. Цири с ужасом
смотрела на бой. В Каэр Морхене ее научили драться, но она не представляла
себе, каким образом могла бы сопротивляться таким силачам. И парировать хотя
бы один из их мощных ударов.
Голубой обеими руками ухватился за рукоять топора, глубоко врезавшегося
в нагрудник Крылатого, сгорбился и уперся в стремена, пытаясь выбить
противника из седла. Крылатый с размаха ударил его булавой раз, другой,
третий. Кровь брызнула из-под козырька шлема на голубые латы и шею сивки.
Крылатый ударил гнедого шпорами, прыжок коня вырвал острие секиры из его
нагрудника, качающийся в седле Голубой выпустил из рук рукоять топора.
Крылатый перехватил булаву правой рукой, налетел, страшенным ударом пригнул
голову Голубого к конской шее. Схватив поводья сивки свободной рукой,
нильфгаардец дубасил булавой, голубые латы звенели, как железный горшок,
кровь текла из-под промятого шлема. Еще удар, и Голубой рухнул головой
вперед под копыта сивки. Сивка отскочил, но гнедой Крылатого, явно
натренированный, с грохотом лягнул упавшего. Голубой еще был жив, о чем
свидетельствовал отчаянный рев боли. Гнедой продолжал топтать его с таким
упорством, что раненый Крылатый не удержался в седле и свалился рядом.
- Позабивали дружка дружку, сукины дети, - охнул ловчий, державший
Цири.
- Господа лыцари, чума на них и зараза, - сплюнул другой.
Слуги Голубого поглядывали издали. Один завернул коня.
- Стой, Ремиз! - крикнул Скомлик. - Куда ты? В Сарду? На виселицу
торописси?
Слуги остановились, один глянул, заслонив глаза рукой.
- Скомлик, ты, што ль?
- Я. Подъезжай, Ремиз, не боись! Лыцаревы разборки не наша забота!
Цири вдруг решила, что пора кончать с апатией. Она ловко вырвалась у
державшего ее ловчего, подскочила к сивке Голубого, одним прыжком взлетела в
седло с высокой лукой.
Возможно, ей и удалось бы сбежать, если б слуги из Сарды были не в
седлах и не на отдохнувших конях. Они запросто догнали ее, вырвали поводья.
Она соскочила и помчалась к лесу, но конные догнали ее снова. Один на скаку
схватил ее за волосы, рванул, поволок. Цири крикнула, повисла на его руке.
Конник кинул ее прямо под ноги Скомлику. Свистнула нагайка. Цири взвыла и
свернулась клубком, заслоняя голову руками. Нагайка свистнула снова и
хлестнула ее по рукам. Она отпрыгнула, но Скомлик подскочил, пнул ее, потом
прижал ботинком крестец.
- Сбежать удумала, змейство? Свистнула нагайка. Цири снова вскрикнула.
Скомлик опять пнул ее и проехался нагайкой.
- Не бей меня! - крикнула она.
- Ага, заговорила, зараза! Расшнуровала хайло-то. Вот я те щас!
- Опомнись, Скомлик! - крикнул кто-то из ловчих. - Жизню хошь и из ей
выколотить аль как? Она стоит сильно, штоб ее доконать-та!
- Ясны громы, - сказал Ремиз, слезая с коня. - Неужто та, котору
Нильфгаард ишшет уже неделю как?
- Она.
- Ха! Все гарнизоны ее ишшут. Кака-то важна для Нильфгаарда персона!
Вроде какой-то сильный маг наворожил, што она должна быть гдей-то тут. В
тутошних местах! Болтали в Сарде. Где отыскали-та?
- На Сковородке.
- Не могет того быть!
- Могет, могет, - зло сказал Скомлик, скривившись. - Взяли мы ее,
награда наша! Чо стоите навроде кольев? А ну спутать пташку и на седло!
Топаем отседова, парни. Живо!
- Благородный Сверс-та, - начал один из ловчих, - вроде бы ишшо
дышет...
- Долго не подышет. Пес с им. Едем прямо в Амарильо, парни. К префекту.
Предоставим ему девку-та и отхватим награду.
- В Амарильо? - Ремиз почесал затылок, глянул на поле недавней брани. -
Там-то уж нам палач точно! Чево скажешь префекту-та? Лыцари побиты, а вы,
стал быть, целы? Как все дело на явь выйдет, префект велит вас повесить, а
нас этапным ходом отошлет в Сарду... Атады Варнхагены шкуру с нас живьем
сдерут. Вам-та, может, и в Амарильо дорога, а по мне так лучшей в леса
податься...
- Ты ж - мой свояк. Ремиз, - сказал Скомлик. - И хоша ты есть песий
хвост, потому как сестру мою поколачивал, все ж как-никак родня. Потому
шкуру твою сберегу. Едем в Амарильо, говорю. Префект знат, что промеж
Сверсами и Варнхагенами вражда. Встренулись, побили один другого,
обнаковенная меж ими штука. Чево мы-та могли? А девку, гляньте на мои слова,
мы нашли позжее. Мы ловчие. Отноне ты тож ловчий, Ремиз. Префект того не
знат, всколькиром мы со Сверсом поехали. Не сочтет...
- Ты ничего не запамятовал, Скомлик? - протяжно спросил Ремиз, глядя на
второго слугу из Сарды.
Скомлик медленно обернулся, потом мгновенно выхватил нож и с размахом
вбил его слуге в горло. Слуга взвизгнул и повалился на землю.
- Я ничего не забываю, - холодно сказал ловчий. - Ну таперича мы уж
тута токмо одни свои. Свидетелев нету, да и голов для дележки награды не
больно много. По коням, парни, в Амарильо! Впереду еще добрый шмат пути,
тянуть нечего!
Выехав из темной и влажной буковины, они обнаружили у подножия горы
деревушку - несколько крыш внутри кольца из низкого частокола,
огораживающего излучину небольшой речки.
Ветер принес запах дыма. Цири пошевелила занемевшими пальцами рук,
притянутых ремнями к луке седла. Вся она вконец одеревенела, ягодицы болели
немилосердно, докучал полный пузырь. Она не слезала с седла с восхода
солнца. Ночью не передохнула, потому что ее руки привязали к рукам лежавших
по обе стороны ловчих. На каждое ее движение ловчие отвечали руганью и
обещаниями поколотить.
- Деревня, - сказал один.
- Ага, - ответил Скомлик.
Они спустились с горы, копыта лошадей захрустели по высоким, спаленным
солнцем травам. Вскоре вышли на покрытую выбоинами дорогу, ведущую прямо к
деревне, к деревянному мостику и воротам в частоколе.
Скомлик остановил коня, приподнялся на стременах.
- Што за деревня? Никогда тута не бывал. Ремиз, знашь это место?
- Ране, - сказал Ремиз, - деревню звали Бела Речка. Но как начались
беспорядки, несколько тутошних пристали к бунтовшшикам, то Варихагены из
Сарды пустили тута красного петуха, людишек перебили альбо погнали в неволю.
Таперича одни нильфгаардские поселенцы здеся обретаются, новопоселенцы, стал
быть. А деревушку в Глысвен перекрестили. Поселенцы тутошние недобрые,
упрямые люди. Говорю - не надыть тута останавливаться. Едем дале.
- Коням передых нужон, - запротестовал один из ловчих. - И еда. Да и у
меня кишка кишке кукиш кажет. Што нам новопоселенцы, говно, замухрышки.
Махнем им перед носом приказом префекта, префект-та тожить нильфгаардец, как
и они. Увидите, в пояс нам поклонятся.
- Ну уж, - буркнул Скомлик, - видал кто нильфгаардца-та, который в пояс
кланяется? Ремиз, а корчма какая-никакая есть в энтом Глысвене?
- Есть. Корчму Варнхагены не спалили.
Скомлик обернулся в седле, глянул на Цири.
- Развязать ее надыть. Нельзя, штобы кто узнал. Дайте ей попону. И
чего-нито на башку... Эй... Ты куда, девка?
- В кусты надо.
- Я те дам кусты, потаскуха! Садись у дороги! И помни: в деревне ни
слова. Думашь, хитра больно? Пикнешь токо, так горло перережу. Ежели я за
тебя флоренов не получу, никто не получит.
Подъехали шагом, конские копыта застучали по мостику. Из-за частокола
тут же выглянули поселенцы, вооруженные копьями.
- Сторожат у ворот-та, - буркнул Ремиз. - Антересно, чего ради?
- Ага, - буркнул Скомлик, приподнимаясь на стременах. - Ворота
стерегут, а от мельницы частокол развален, возом можно проехать...
Подъехали ближе, остановили лошадей.
- Мир вам, хозяева! - крикнул весело, хоть и не совсем натурально
Скомлик. - В добрый час!
- Кто такие? - кратко спросил самый высокий из поселенцев.
- Мы, кум, армия, - соврал Скомлик, откинувшись в седле. - На службе
его восходительства господина префекта в Амарильо.
Посланец провел рукой по древку копья, глянул на Скомлика исподлобья.
Он явно не мог припомнить, на каких крестинах ловчий стал его кумом.
- Нас сюды прислал господин префект, - продолжал врать Скомлик, - штоб
узнать, как идут делишки у его земков, добрых людей из Глысвена. Его
восходительство шлет, стал быть, пожелания и спрашивает, не надыть людям из
Глысвена какой помочи?
- Справляемся понемногу, - сказал поселенец. Цири отметила, что он
говорит на всеобщем с таким же акцентом, как и Крылатый, хоть стилем речи
старается подражать жаргону Скомлика. - Привычные мы сами себе управляться.
- Рад будет господин префект, услышамши энто. Корчма открыта? В горлах
у нас пересохло...
- Открыта, - угрюмо бросил поселенец. - Пока еще открыта.
- Пока еще?
- Пока еще. Вскорости мы эту корчму разберем, стропилы и доски на амбар
сгодятся. А с корчмы никакого дохода. Мы трудимся в поте лица и в корчму не
заглядываем. Корчма только приезжих тянет, больше таких, которым мы не рады.
Теперь там тоже такие остановились.
- Кто? - Ремиз слегка побледнел. - Не из форта ли Сарда, случаем? Не
благородные ли господа Варнхагены?
Поселенец скривился, помял губами, словно собирался плюнуть.
- К сожалению, нет. Милиция господ баронов. Нисары.
- Нисары? - наморщил лоб Скомлик. - А откедова они? Под чьей
командой-та?
- Старшим над ними высокий, черный, усатый, как сом.
- Ха! - Скомлик повернулся к спутникам. - Повезло нам. Токмо одного
такого знаем, нет? То никак будет наш старый друг Веркта. "Верь мне",
помните? А чего ж тут у вас, кум, нисары поделывают?
- Господа нисары, - понуро пояснил поселенец, - в Тыффию направляются.
Почтили нас своим присутствием. Везут пленника. Одного из банды крыс взяли в
полон.
- Глянь-ка! - фыркнул Ремиз. - А нильфгаардова инператора не взяли? В
полон-та?
Поселенец нахмурился, стиснул руку на древке копья. Его товарищи глухо
зароптали.
- Езжайте в корчму, господа солдаты. - На скулах поселенца заходили
желваки. - И поболтайте с господами нисарами, вашенскими дружками. Вы вроде
бы на службе у префекта. Так спросите господ нисар, почему они бандита в
Тыффию везут, вместо того чтобы тут, на месте, сразу на кол волами тянуть,
как префект велел. И напомните господам нисарам, дружкам вашим, что здесь
власть - префект, а не барон из Тыффий. У нас уж готовы и волы в ярме и кол
заостренный. Если господа нисары не пожелают, то мы сообразим, что надо.
Шепните им это.
- Шепну, а как же. - Скомлик многозначительно глянул на спутников. -
Бывайте, люди.
Они шагом двинулись меж халуп. Деревня казалась вымершей, не было видно
ни души. Под одним из заборов рылась свинья, в грязи барахтались грязные
утки. Дорогу наездникам пересек большой черный котище.
- Тьфу, тьфу, котья морда. - Ремиз наклонился в седле, сплюнул, сложил
пальцы знаком, оберегающим от злой порчи. - Дорогу перешел, котий сын!
- Штоб у него мыша в горле застряла!
- Чего? - повернулся Скомлик.
- Кот. Што твоя смола черный. Дорогу перебег, тьфу, тьфу.
- Хрен с ним. - Скомлик осмотрелся. -Гляньте-ка, пустынь какая. Однако
ж видел я сквозь пузыри оконные, людишки сидят по хатам, глядят. Тама вон
из-за ворот, заметил, пика блеснула.
- Баб стерегут, - засмеялся тот, Который пожелал коту подавиться мышью.
- Нисары в селе. Слыхали, что кмет плел. Видать, не любят нисаров-та.
- И не диво. "Верь мне" и его кодла ни одной кметки не пропустят. Эх,
доиграются они ишшо, энти господа нисары. Бароны их "Стражами порядка"
величают, за то им плотют, чтоб порядок стерегли, за дорогами приглядывали.
А как крикнешь кмету в ухо "нисар!", так он немедля себе пятки со страху
обделает. Но это до поры до времени. Ну ишшо одного теленка зарежут, ну ишшо
одну девку оттрахают, и, глянь, кметы их на вилы подымут. Ей-бо. Видали тех,
у ворот, какие мордовороты у их злые? Это нильфгаардское поселение. С имя
шутков не шут-куй... Хо, а вота и корчма...
Они поторопили коней.
У корчмы была малость просевшая, сильно омшелая крыша. Стояла корчма в
некотором отдалении от халуп и хозяйственных построек, отмечая, однако,
середину, центральную точку всего огороженного разваленным частоколом
пространства, место пересечения двух проходящих через селение дорог. В тени
единственного поблизости большого дерева был загон, заграда для скота и
отдельная - для лошадей. В последней стояло пять или шесть нерасседланных
верховых коней. Перед дверью, на ступенях, сидели два типа в кожаных куртках
и остроконечных меховых шапках. Оба любовно прижимали к груди глиняные
кувшины, а между ними стояла миска, полная обглоданных костей.
- Хто такие? - крикнул один при виде Скомлика и его спутников,
слезающих с коней. - Чего тута ишшите? Топайте отседова! Занята корчма
именем закона!
- Не ори, нисар, не ори! - сказал Скомлик, стаскивая Цири с седла. - А
дверь раззявь пошире, потому как мы хочим внутрь. Твой командир, Веркта, -
наш земок.
- Не знаю вас!
- Потому как зелен ишшо. "Верь мне" и я разом служили ишшо в
стародавние времена, прежде чем Нильфгаард тута осел.
- Ну коли так... - заколебался любитель пива, отпуская рукоять меча, -
заходите. Мне все едино...
Скомлик толкнул Цири, другой ловчий схватил ее за воротник.
Вошли.
В помещении было мрачно и душно, несло дымом и жареным. Корчма была
почти пуста - занят только один стол, который стоял в полосе света,
падающего сквозь окно, затянутое рыбьими пузырями. За ним сидели несколько
мужчин. В глубине, перед топкой, возился корчмарь, грохоча горшками.
- Челом бью господам нисарам! - загудел Скомлик.
- Бей, бей, да не с нами пей, - буркнул один из сидевших у оконца,
сплюнув на пол. Другой остановил его жестом.
- Давай потише. Свои парни, не узнал, што ль? Скомлик и его ловчие.
Челом, челом!
Скомлик расплылся в улыбке и двинулся к столу, но остановился, видя
своих дружков, уставившихся на столб, который поддерживал балку потолка. У
столба сидел на табуретке щуплый светловолосый паренек лет пятнадцати,
странно напряженный и вытянутый. Цири заметила, что его неестественная поза
- результат того, что руки его вывернуты назад и связаны, а шея притянута к
столбу ремнем.
- Обсыпь меня короста, - громко вздохнул один из ловчих, тот, что
держал Цири за воротник. - Глянь-ка, Скомлик! То ж Каплей!
- Каплей? - наклонил голову Скомлик. - Крыс Кайлей? Не могет того быть!
Один из сидевших за столом нисар, толстяк с волосами, зачесанными в
колоритный чуб, гортанно рассмеялся.
- Могет, могет, - сказал он, облизывая ложку. - Кайлей своей
собственной вонючей персоной. Оправдался ранний подъем. Получим за него
верняк - полгорсти флоренов доброй императорской монетой.
- Хватанули Кайлея, ну, ну, - поморщился Скомлик. - Значится, правду
говорил нильфгаардский кметок...
- Тридцать флоренов, сучий хвост, - вздохнул Ремиз. - Недурственно...
Платит барон Люц из Тыффии?
- Верно, - подтвердил другой ниссар, черноволосый и черноусый. -
Благородный барон Люц из Тыффии, наш господин и благодетель. Крысы ограбили
его советника на большаке, ну вота он обозлился и назначил награду. И мы
энту награду примем, Скомлик, верь мне. Хе, гляньте-ка, парни, ишь как
напыжился! Не ндравится ему, что энто мы, а не он крыса изловил, хоша и ему
префект банду ловить приказал.
- Ловчий Скомлик, - толстяк с чубом ткнул в Цири ложкой, - тожить
чего-то словил. Вишь, Верк-та? Девка кака-то.
- Вижу, - сверкнул зубами черноволосый. - Чего ж это, неужто тебя беда
так скрутила, что ты дитев уводишь заради выкупа? Что за грязнуха така?
- Не твое дело!
- Ишь, какой грозный, - засмеялся чубатый. - Удостовериться хочим, не
дочка ль твоя.
- Евонная дочка? - засмеялся Веркта, черноусый. - Да неужто? Чтоб дочь
сплодить, надыть яйцы носить.
Нисары грохнули.
- Ну, ну, ржите, лбы бараньи, - рявкнул Скомлик и напыжился. - А тебе,
Веркта, так скажу: не минет неделя, увидишь, о ком громчее-та будут - о вас
и вашем крысе аль о том, чего я сварганил. И тады посмотрим, кто шшедрее -
ваш барон или инператов префект из Амарильо!
- Могешь меня в зад уцаловать, - презрительно известил Веркта и
вернулся к похлебке, - вместях с твоим префектом, твоим инператом и всем
Нильфгаардом разом. Верь мне. И не надувайся. Знаю, что Нильфгаард уж неделю
как за какой-то девой гонится, аж пыль на дорогах стоит. Знаю, что награда
за нее назначена. Но мне это до говна, значит, верь мне. Я уж префекту и
нильфам прислуживать не мыслю и наплевать мне на них. Я теперича у барона
Люца служу, и стал быть, ему одному подчиняюся, никому боле.
- Твои барон, - отхаркнулся Скомлик, - заместо тебя нильфгаардскую
ручку поглаживает, нильфгаардские сапоги лижет. Тебе того не надо делать,
вот ты и трепешься.
- Не хорохорься, - примиряюще сказал нисар. - Не супротив тебя говорил,
верь мне. То, што девку, кою Нильфгаард ишшет, ты нашел, рад видеть. Хорошо,
что и награду ты возьмешь, а не засратые нильфгаардцы. А то, што ты префекту
служишь, дык никто себе господ не выбирает, это они выбирают нас. Нет, што
ль? А ну, садись с нами, выпьем, коли встреча вышла.
- Ну, чего ж нет-та, - согласился Скомлик. - Токмо для початку дайте-ка
кусок вожжей. Привяжу девку к столбу, рядом с вашим крысом, лады?
Нисары грохнули.
- Глянь-ка, пугало пограничное! - захохотал толстяк с чубом. -
Вооруженная силы Нильфгаарда. Повяжи ее, Скомлик, повяжи, чего уж. Токмо
возьми железну цепь, потому как вожжи-та твой важный пленник запросто
разорвет и морду тебе набьет, прежде чем сбежать. Выглядит грозно, аж
мурашки по пузу.
Даже спутники Скомлика глухо рассмеялись. Ловчий покраснел, затянул
пояс, подошел к столу.
- Я для верности, штоб не сбегла.
- Ну, ну, - прервал Веркта, разламывая хлеб. - Хошь поболтать, так
садися, поставь всем, как положено. А свою девку, ежели хошь, подвесь за
ноги к потолку. Мне энто без разницы, верь мне. Токмо жуть как смешно,
Скомлик. Для тебя и для твоего префекта это, может, и важный пленник, а по
мне так - заморенное и запуганное дате. Собираешься ее связывать? Она, верь
мне, едва на ногах держится, где ей там сбегать-та. Чего боисси?
- Щас скажу, чего. - Скомлик закусил губу. - Это нильфгаардское
поселение. Нас тута хлеб-солью поселенцы не встречали, а для вашего крыса,
сказали, уже готов кол заостренный. И правы, потому как префект указ дал,
чтоб пойманных разбойников на месте кончать. Ежели им пленника не выдадите,
они и для вас колышки обстругают.
- Эва как, - бросил чубатый. - Чаек им пугать, дурням. Лучше пусть не
лезут, не то кровушки им пустим.
- Крыса им не выдадим, - добавил Веркта. - Наш он и в Тыффию поедет. А
барон Люц уж все с префектом уладит. Э, что трепаться попусту. Садитесь.
Ловчие, повернув пояса с мечами, охотно присели к столу, покрикивая на
корчмаря и согласно указывая на Скомлика, как на плательщика.
Скомлик пинком придвинул табурет к столбу, схватил Цири за руку, дернул
так, что она упала, ударившись плечом о колено связанного паренька.
- Сиди тута, - буркнул он. - И не шевелись, иначе изобью, суку.
- У, гнида, - проворчал паренек, глядя на него прищуренными глазами. -
Ты, пес...
Большинство слов, которые слетели со злых, искривленных губ паренька,
Цири не знала. Но по изменениям на лице Скомлика поняла, что это должны были
быть слова невероятно мерзкие и обидные.
Ловчий побледнел от бешенства, замахнулся, ударил связанного по лицу,
ухватил за длинные светлые волосы, рванул, стукнув парня затылком по столбу.
- Эй! - крикнул Веркта; поднимаясь из-за стола. - Чего ты?
- Клыки ему повыбиваю, крысу паршивому! - рявкнул Скомлик. - Ноги из
жопы вырву! Обе!
