Гарри Гаррисон :: МОЛОТ И КРЕСТ

Qui kredit in Filium, habet vitam aeternam; qui autem
incredulus est Filio, non videbit vitam, sed ira Dei manet
super eum.
Верующий в Сына имеет жизнь вечную; а не верующий в
Сына не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нем.
Евангелие от Иоанна, 3:36

Angusta est domus: utrosque tenere non poterit. Non
vult rex celestis cum paganis et perditis nominetenus
regibus communionem habere; quia rex ille aeternus regnat
in caelis, ille paganus perditus plangit in inferno.
Дом тесен: он не может вместить обоих. Царь небесный
не хочет дружить с проклятыми и языческими так называемыми
царями; ибо вечный царь правит на небесах, а остальные
проклятые язычники стонут в аду.
Алкуин, дьякон из Йорка, 797 г.

Gravissima calamitas umquam supra Occidentem
accidents erat religio Christiana.
Величайшая катастрофа, выпавшая на долю Запада, это
христианство.
Гор Видал, 1987 г.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТРОЛЛ

Северо-восточный берег Англии, 865 г.
Весна. Весенний рассвет на холме Флэмборо, где скалистое Йоркширское
нагорье выпячивается в Северное море, как гигантский рыболовный крючок в
миллионы тонн весом. Он указывает на море, на вечную угрозу викингов.
Короли маленьких королевств начинают в тревоге объединяться, чтобы
отразить эту угрозу с севера. В тревоге и недоверии, ибо помнят долгую
вражду и длинную цепь убийств, которыми отмечена история англов и саксов с
самого их появления несколько столетий назад. Гордые кузнецы оружия,
победившие уэльсцев, благородные воины, которые, как говорят поэты, обрели
землю.
Тан Годвин бранился про себя, расхаживая по стене небольшой крепости,
возведенной на самой вершине холма Флэмборо. Весна! Может, в других, более
счастливых местах удлиняющиеся дни и светлые вечера означают зелень,
лютики, коров с полным выменем, бредущих на дойку. Здесь на холме весна
означает ветер. Бури равноденствия и сильные ветры с северо-востока. За
таном низкие изогнутые деревья растут в ряд, одно за другим, как люди,
повернувшиеся спинами, каждое последующее на несколько дюймов выше
переднего, больше подверженного ветрам; они образуют естественную стрелу
или флюгер, направленный в сторону бурного моря. С трех сторон серая вода
вздымается медленно, как огромное животное, волны загибаются и снова
распластываются, их рвет ветер, он прижимает и выравнивает даже мощный
натиск океана. Серое море, серое небо, темные тучи, затянувшие горизонты,
никакого цвета в мире, только волны разбиваются о полосатые скалы утесов,
вздымая вверх фонтаны пены. Годвин здесь уже так давно, что не слышит
грохота ударов; он замечает волны только тогда, когда они вздымаются
особенно высоко, заливая его плащ и капюшон. И тогда на лице вместе
пресной воды дождя оказывается соленая.
Впрочем, какая разница, мрачно думал он. Такая же холодная. Конечно,
он может пойти в хижину, растолкать рабов, согреть озябшие руки и ноги у
огня. Вряд ли в такой день можно ждать набега. Викинги моряки, величайшие
в мире, так во всяком случае говорят. Но не нужно быть великим моряком,
чтобы понять, что в такой день плавать не стоит. Ветер точно с востока -
нет, подумал тан, скорее с юго-востока. Попутный ветер, если плывешь из
Дании, но как спасти корабль от скал в таком море? И как благополучно
причалить, если доберешься до берега? Нет, никакой вероятности. Он вполне
может сидеть у огня.
Годвин тоскливо взглянул на хижину, с ее тонким столбом дыма, который
немедленно уносился ветром, но отвернулся и снова стал расхаживать по
стене. Господин хорошо выучил его. "Нельзя так думать, Годвин, - говорил
он. - Нельзя думать: сегодня они, может, придут, а может, не придут. Не
думай, что иногда стоит следить, а иногда не стоит. Пока светло, ты стоишь
на холме. И смотри все время. Однажды ты подумаешь так, а какой-нибудь
Стейн или Олаф подумает по-другому, и они будут на берегу и углубятся на
двадцать миль, прежде чем мы их догоним. Если вообще догоним. А это сотни
погибших, и сотни потерянных фунтов серебра, и скот, и сгоревшие дома. И
целый год после этого невыплаченные налоги. Поэтому следи, тан, или
пострадает твое поместье".
Так говорил господин его Элла. А за ним черный ворон Эркенберт,
согнувшийся над своими пергаментами, своим скрипящим пером чертит
загадочные черные линии, которых Годвин боится больше викингов. "Два
месяца службы на холме Флэмборо тану Годвину, - провозгласил Эркенберт. -
Он должен стоять там до третьего воскресенья после Ramis Palmarum". И
слова чужого языка припечатали приказ.
Ему приказали караулить, и он будет караулить. Но можно не делать
этого трезвым, как девственница. Годвин крикнул рабам: еще полчаса назад
он приказал принести горячего приправленного специями эля. Сразу появился
один из рабов с кожаной кружкой в руке. Годвин с глубоким неодобрением
смотрел, как раб бежит к стене и поднимается по лестнице на дорожку
часового. Придурок, этот раб. Годвин держит его из-за острого зрения, но
это все. Мерла, так его зовут. Был раньше рыбаком. После тяжелой зимы,
когда не было улова, не смог выплатить долги своим лендлордам, черным
монахам собора святого Иоанна в Беверли, что в двадцати милях отсюда.
Вначале он продал лодку, чтобы заплатить долги и накормить жену и детей.
Потом, когда денег не осталось и кормить семью больше было нечем, продал
ее, а в конце концов продался и сам своим прежним лендлордам. А они отдали
Мерлу Годвину. Проклятый дурак. Был бы раб человеком чести, продал бы
себя, а деньги отдал семье жены, так что та приняла бы ее. Был бы он умным
человеком, продал бы жену и детей, но сохранил лодку. Тогда была бы хоть
возможность выкупить их. Но у этого человека ни ума, ни чести. Годвин
повернулся спиной к ветру и бушующему морю и сделал большой глоток из
полной до краев кружки. По крайней мере раб из нее не отпил. Можно судить
хотя бы по его дрожи.
Но куда смотрит этот придурок? Смотрит мимо плеча хозяина, раскрыл
рот, указывает в море.
- Корабли! - закричал он. - Корабли викингов, в двух милях от берега.
Я их снова вижу. Смотри, хозяин, смотри!
Годвин машинально развернулся, ругнув пролившийся на руку горячий
эль, всмотрелся в дождь и тучи, куда указывал раб. Там, кажется, точка,
где тучи встречаются с водой? Нет, ничего. Или... может быть. Он ничего не
видит, но волны достигают двадцати футов в высоту и могут скрыть любой
корабль, идущий в бурю со спущенными парусами.
- Я их опять вижу! - крикнул Мерла. - Два корабля, в кабельтове друг
от друга.
- Большие корабли?
- Нет, хозяин, кнорры.
Годвин швырнул кружку через плечо, схватил худую руку раба железной
хваткой, ударил сильно по лицу, по руке мокрой кожаной перчаткой. Мерла
ахнул и пригнулся, но не смел прикрываться.
- Говори по-английски, сукин сын. И говори понятно.
- Кнорр, хозяин. Это торговый корабль. С глубокой осадкой, для груза.
- Он колебался, не смея показывать свои знания, но опасаясь и скрывать их.
- Я их узнаю по... по форме носа. Это викинги, хозяин. У нас таких
кораблей нет.
Годвин снова посмотрел в море, гнев его прошел, сменившись жестким
холодным ощущением во внутренностях. Сомнение. Страх.
- Слушай меня, Мерла, - прошептал он. - Будь очень уверен. Если это
викинги, я должен поднять всю береговую стражу, каждого человека отсюда до
Бридлингтона. Конечно, это все только деревенщины и рабы, этим все
сказано. Никакого вреда не будет, если оторвутся от своих грязных жен.
- Но я должен сделать кое-что еще. Как только поднята береговая
стража, я должен послать всадников к монахам доброго святого Иоанна - к
твоим хозяевам, помнишь?
Он помолчал, увидев ужас в глазах раба.
- А они поднимут конных рекрутов, танов Эллы. Здесь их держать
нельзя, пираты могут обмануть, сделать вид, что высаживаются у Флэмборо, а
сами будут в двадцати милях за мысом Сперн, прежде чем солдаты успеют
взнуздать лошадей. Поэтому они останутся позади, откуда могут направиться
в любое место, где есть опасность. Но если я их вызову, они поскачут сюда
в дождь и ветер. И будут очень недовольны... особенно если в это время
какой-нибудь викинг появится у них за спинами.
- Для меня это будет плохо, Мерла. - Голос тана звучал резко, Годвин
приподнял малорослого раба над землей. - Но, клянусь Господом всемогущим,
ты будешь жалеть об этом до последнего дня жизни. А после того, как я тебя
изобью, ждать придется недолго.
- Но, Мерла, если там действительно корабли викингов, а я о них не
сообщу - я отправлю тебя назад к черным монахам и скажу, что мне ты не
нужен.
- Итак, что ты скажешь? Есть там корабли викингов или нет?
Раб, сморщив лицо, смотрел в море. Он подумал, что было бы разумнее
вообще промолчать. Что ему до того, что викинги могут ограбить Флэмборо,
или Бридлингтон, или сам собор святого Иоанна? Вторично сделать его рабом
все равно не смогут. Может даже, эти заморские варвары были бы лучшими
хозяевами, чем люди Христа дома. Но сейчас уже поздно. Небо на мгновение
прояснилось. Он видит корабли, если даже слабые глаза этого сухопутного
моряка, его хозяина, и не видят. Он кивнул.
- Два корабля викингов, хозяин. Две мили в море. К юго-востоку.
Годвин уже выкрикивал приказы, вызывал остальных рабов, велел
привести лошадь, подать рог, приказал поднять небольшой отряд призванных
на военную службу фрименов. Мерла распрямился, медленно подошел к
юго-западному углу стены, задумчиво и внимательно всмотрелся в море. Снова
небо ненадолго расчистилось, и на несколько мгновений он смог ясно видеть.
Он смотрел на волны, на мутную желтую линию в ста ярдах от берега, которая
обозначает длинную, длинную мель, намытую приливами; мель идет во всю
длину этого пустынного, лишенного гаваней, промываемого волнами и
продуваемого ветрами английского берега. Раб подбросил в воздух горсточку
мха, вырванного из щели в стене, и посмотрел, как он летит. На его
озабоченном лице появилась мрачная невеселая улыбка.
Эти викинги могут быть великими моряками. Но они оказались в опасном
месте, у подветренного берега, когда дует создатель вдов. Если только
ветер не стихнет или не придут на помощь их языческие боги из Валгаллы, у
них нет ни одного шанса. Никогда больше не увидят они свою Ютландию или
Вик.

Два часа спустя сотня людей толпилась на берегу южнее мыса, в
северном конце длинной береговой полосы, уходящей вниз к Сперну и устью
Хамбера. Эти люди вооружены: кожаные куртки и шапки, копья, деревянные
щиты, широкие топоры, какими они придают форму своим лодкам и рубят дома.
Кое у кого саксы, короткие рубящие мечи, от которых получил свое название
народ саксов. Только у Годвина металлический шлем и кольчуга, на поясе
широкий меч с медной рукоятью. В обычных условиях эти люди, береговая
стража из Бридлингтона, не стояли бы на берегу, ожидая профессиональных
воинов из Норвегии или Дании. Они скорее укрылись бы, взяв с собой жен и
что можно из добра. И ждали бы конных рекрутов, отряды танов из
Нортумбрии; это они должны сражаться, за это танам и даются поместья и
дома. А они бы ждали в надежде напасть на уже побежденного врага и принять
участие в дележе добычи. Но с Окли, четырнадцать лет назад, у англичан
такой возможности не было. Да и тогда это происходило на юге, в другом
королевстве, в Вессексе, где может случиться что угодно.
Тем не менее люди следили за кноррами в море без тревоги, даже
весело. Почти все они рыбаки и хорошо знают Северное море. Самые опасные в
мире воды, с их отмелями и бурями, с чудовищными приливами и неожиданными
течениями. По мере того как светлело и корабли викингов безжалостно гнало
все ближе к берегу, до всех начинало доходить то, что давно понял Мерла:
викинги обречены. Вопрос в том, что они предпримут сейчас. И произойдет ли
крушение до того, как прибудут конные рекруты, вызванные Годвином, в своих
доспехах, разноцветных плащах и с мечами с золочеными рукоятями. Общее
мнение было таково, что после их прибытия никакой надежды на добычу не
будет. Разве что отметить это место и потом тайно попытать счастья с
крюками... Люди негромко разговаривали, иногда слышался смех.
- Видишь, - говорил управляющий деревушки Годвину в переднем ряду, -
ветер северо-восточный. Если они поднимут парус, смогут плыть на запад,
север или юг. - Он быстро начал чертить на влажном песке у ног. - Если
пойдет на запад, столкнется с нами. Если повернет на север, упрется в мыс.
Заметь, что если ему удастся миновать мыс, перед ним будет открыта дорога
на северо-запад до Кливленда. Поэтому он и начал уже час назад пытаться
повернуть. Еще на несколько сот ярдов мористее, и он был бы свободен. Но
мы знаем то, чего не знают они: здесь течение. Очень сильное течение, идет
вниз мимо мыса. Им все равно, чем грести: веслами или своими... - Он
смолк, не зная, можно ли решиться на такую фамильярность.
- Почему он не идет на юг? - спросил Годвин.
- Пойдет. Он попробовал повороты, попробовал сдержать корабль морским
якорем. Я думаю, что тот, кто у них старший, они его называют ярл, он
знает, что его люди измучены. Тяжелая у них была ночь. И какой шок
испытали они утром, увидев берег. - Управляющий покачал головой с
профессиональным сочувствием.
- Не такие уж они великие моряки, - удовлетворенно сказал Годвин. - И
Бог против них, грязных язычников, осквернителей церквей.
Возбужденные восклицая не дали управляющему ответить. Говорившие
повернулись.
На дороге за линией прилива спешивался десяток всадников. Рекруты? -
подумал Годвин. Таны из Беверли? Нет, они не могли прибыть так быстро.
Сейчас они еще только седлают своих лошадей. Тот, что впереди,
благородный. Рослый, дородный, светлые волосы, ярко-голубые глаза; у него
осанка человека, который никогда не пахал и не мотыжил землю. Под дорогой
алой шляпой, на пряжках и на рукояти оружия сверкает золото. За ним очень
на него похожий, но меньше ростом человек - очевидно, сын. А по другую
сторону еще один молодой человек, высокий, с прямой спиной воина. Но
смуглый и одетый бедно, в рубашке и шерстяных брюках. Конюхи держат
лошадей полудесятка вооруженных уверенных людей - конечно, свита богатого
тана.
Передний незнакомец поднял пустую руку.
- Вы меня не знаете, - сказал он. - Я Вульфгар. Тан короля восточных
англов Эдмунда.
Возбужденный шум пробежал по толпе. Интерес или проявление
враждебности?
- Вы гадаете, что я здесь делаю. Я вам скажу. - Он указал на берег. -
Я ненавижу викингов. И знаю о них больше, чем многие другие. И, подобно
большинству, себе на горе. У себя в стране на юге, за Уошем, я начальник
береговой стражи, назначенный королем Эдмундом. Я уже давно понял, что мы
никогда не избавимся от этих паразитов, если будем сражаться поодиночке. Я
убедил своего короля в этом, и он отправил послание вашему королю. Они
договорились, что я отправлюсь на север и поговорю с мудрыми людьми в
Беверли и Эофорвиче о совместных действиях. Ночью я сбился с пути, а утром
встретил вашего вестника, едущего в Беверли. И пришел на помощь. - Он
помолчал. - Разрешаете?
Годвин медленно кивнул. Мало ли что сказал этот низкорожденный
рыболов-управляющий. Ублюдки все же могут высадиться. И рассеяться при
этом. Десяток вооруженных людей окажется очень кстати.
- Добро пожаловать, - сказал он.
Вульфгар довольно кивнул.
- Я как раз вовремя, - заметил он.
В море приближалось время крушения. Один из двух кнорров оказался на
пятьдесят ярдов ближе другого к берегу; вероятно, гребцы на нем больше
устали или их меньше подгонял капитан. Теперь кораблю предстояло заплатить
за это. Направление волн изменилось, мачта резко накренилась. И
наблюдатели увидели, что желтая линия, обозначающая подводные скалы,
оказалась по другую сторону корабля. На корабле отчаянно забегали, хватали
весла, отталкивались ими, пытаясь на несколько мгновений продлить жизнь
корабля.
Слишком поздно. Викинги поняли это, над водой разнесся отдаленный
отчаянный крик, его сопровождали возбужденные возгласы стоявших на берегу
англичан: идет волна, большая волна, седьмой вал, который всегда дальше
других накатывается на берег. Палуба накренилась, поток ящиков, бочек,
людей посыпался за борт в подветренные стоки для воды. Волна подхватила
корабль и с грохотом ударила о песок и гравий берега. Разлетелись доски,
мачта в путанице оснастки упала за борт; на мгновение видны были люди,
отчаянно цепляющиеся за нос в форме головы дракона. Потом все накрыла еще
одна волна, а когда она прошла, на воде виднелись только отдельные
обломки.
Рыбаки кивали. Некоторые крестились. Если добрый Господь убережет их
от викингов, их тоже когда-нибудь ждет такая участь: умереть как мужчины,
с соленой водой во рту, с кольцами в ушах в уплату незнакомцам, которые
найдут и погребут тело. Теперь капитану остается только одно.
Оставшийся викинг пытался это проделать. Уйти под парусом по траверзу
как можно дальше от берега, а не ждать пассивно участи, постигшей первый
корабль. У рулевого весла неожиданно появился человек. Даже на расстоянии
в два ферлонга наблюдатели видели, как развевается его рыжая борода, когда
он выкрикивал приказы. У снастей застыли люди, ждали, потом одновременно
начали тянуть. На мачте показался парус, его тут же подхватил ветер и
понес корабль к берегу. Еще один поток приказов, парус развернулся, и
корабль пошел по ветру. Через несколько секунд он уже устойчиво шел по
новому курсу, набирая скорость, оставляя за собой расходящийся след.
Корабль двинулся от Флэмборо к Сперну.
- Они уходят! - закричал Годвин. - На лошадей! - Он отбросил конюха с
дороги, сел верхом и пустил лошадь галопом. Вульфгар, незнакомый тан,
держался в двух шагах за ним, остальные всадники двинулись нестройной
колонной. Только смуглый юноша, пришедший с Вульфгаром, задержался.
- Ты не торопишься, - сказал он не двинувшемуся с места управляющему.
- Почему? Не хочешь их видеть?
Управляющий улыбнулся, наклонился, подобрал горсть песка с пляжа и
бросил в воздух.
- Они должны попытаться, - заметил он. - Им больше ничего не
остается. Но далеко они не уйдут.
Повернувшись, он приказал двум десяткам остаться на месте и осмотреть
берег в поисках обломков или выживших. Другие двадцать человек верхом
отправились по тропе вслед за танами. Остальные неторопливо двинулись за
уходящим кораблем прямо по берегу.
Проходили минуты, и даже сухопутным жителям становилось ясно, что
управляющий прав. Капитан викингов проигрывает. Дважды он пытался
повернуть корабль носом в море, он напрягался у рулевого весла, ему на
помощь пришли еще двое, остальные члены экипажа тянули за канаты, ставшие
на ветру твердыми, как сталь. Но оба раза волны безжалостно поворачивали
нос, направляли корабль назад, и корпус корабля дрожал от их ударов. И
снова капитан разворачивал корабль параллельно берегу и набирал скорость
для новой попытки уйти в открытое море.
Но идет ли он на этот раз параллельно берегу? Даже на неопытный
взгляд Годвина и Вульфгара что-то изменилось: ветер сильнее, волны выше,
корабль подхватило береговое течение. Рыжебородый по-прежнему стоял у
рулевого весла, по-прежнему выкрикивал приказы, корабль летел вдоль
берега, как пенный пловец, по выражению поэта, но нос его поворачивался
дюйм за дюймом или фут за футом; желтая линия опасно близка к носовому
буруну, ясно, что корабль сейчас...
Удар! Только что корабль плыл по воде, в следующее мгновение нос его
ударился о жесткий гравий. Мачта мгновенно сломалась и исчезла, прихватив
с собой половину экипажа. Шлюпки сорвались с креплений и полетели в море.
За краткий миг весь корабль раскрылся как цветок. И сразу исчез, на
мгновение оставалась видна только летящая по ветру оснастка на месте
корабля. И снова на воде появились подпрыгивающие обломки.
И на этот раз, как с интересом подметили рыбаки, обломки гораздо
ближе к берегу. А один из них - голова. Рыжая голова.
- Как ты думаешь, выплывет? - спросил Вульфгар. Они ясно видели
человека в воде в пятидесяти ярдах от берега; он висел в воде, не делая
попыток плыть, и внимательно смотрел на волны, разбивающиеся о берег.
- Попытается, - ответил Годвин, подзывая своих людей. - Но если
выберется, мы его возьмем.
Рыжебородый принял решение и поплыл, отбрасывая воду широкими
гребками. Он видел догоняющую его большую волну. Волна подняла его,
бросила вперед, он напрягался, пытаясь удержаться наверху, его несло к
берегу легко, как пену, которая оседала у кожаных сапог танов. Еще десять
гребков, и зрители задрали головы, глядя, как он висит на верху волны. И
тут волна разбилась, отступила, песок и камень задержали ее продвижение,
вершина рухнула, растеклась. И с грохотом бросила человека вниз. Он
беспомощно покатился вперед. И волна снова подхватила его и потащила в
море.
- Держите его! - крикнул Годвин. - Двигайтесь, вы, заячьи сердца! Он
сейчас не опасен.
Двое рыбаков бросились вперед, уворачиваясь от волн. Схватили
рыжебородого за руки и потащили вверх, на мгновение по пояс погрузившись в
воду.
- Он жив, - удивленно сказал Вульфгар. - Я думал, волна сломала ему
спину.
Ноги рыжебородого коснулись берега, он посмотрел на стоявших перед
ним восемьдесят человек, зубы его неожиданно сверкнули в улыбке.
- Какая встреча! - заметил он.
Он развернулся в руках двух рыбаков, уперся ногой в голень одного из
них и надавил изо всех сил. Тот взвыл и выпустил могучую руку, которую
держал, эта рука с двумя вытянутыми пальцами мгновенно взметнулась, пальцы
глубоко впились в глаза второго человека. Тот тоже закричал и упал на
колени, схватился за лицо, кровь выступила меж пальцами. Викинг достал
из-за пояса нож, сделал шаг вперед, схватил ближайшего англичанина и нанес
свирепый удар ножом снизу вверх. Товарищи рыбака отступили с криками
тревоги, а викинг подхватил копье, сунул нож за пояс и выхватил сакс из
рук упавшего. И через десять ударов сердца после того как его ноги
коснулись берега, он оказался в центре полукруга людей, все они пятились
от него, за исключением тех, что лежали на песке.
Викинг снова сверкнул зубами; откинув голову назад, он бурно
рассмеялся.
- Давайте, - гортанно крикнул он, - вас много, я один. Попробуйте
сразиться с Рагнаром. Кто посмеет подойти первым? Ты? Или ты? - Он махнул
копьем в сторону Годвина и Вульфгара, которые теперь стояли отдельно от
попятившихся рыбаков.
- Надо его взять, - сказал Годвин, доставая меч. - Жаль, что у меня
нет щита.
Вульфгар последовал за ним, тоже достав меч и оттолкнув назад
светловолосого юношу, стоявшего в шаге за ним.
- Отойди, Альфгар. Если мы его обезоружим, мужики закончат остальное.
Два англичанина двинулись вперед с обнаженными мечами, следя за
медвежьей фигурой викинга; тот ждал их, улыбаясь, вокруг его ног смешались
кровь и вода.
И вдруг он двинулся, бросился прямо к Вульфгару со скоростью и
свирепостью нападающего дикого кабана. Вульфгар едва успел отпрыгнуть, он
сделал это неудачно, подвернув ногу. Викинг промахнулся левой рукой, но
тут же поднял правую, чтобы обрушить смертельный удар.
Что-то сбило рыжебородого с ног, отбросило на спину, он безуспешно
пытался освободить руки, его перевернуло и бросило на влажный песок. Сеть.
Рыбацкая сеть. Управляющий и еще двое подскочили, захватили просмоленные
веревки, затянули сеть. Один выхватил сакс из застрявшей в сети руке,
другой свирепо наступил на пальцы, держащие копье, одним движением сломав
древко и кости пальцев. И рыбаки перевернули беспомощного человека быстро,
искусно, как налима или селедку. Выпрямились, глядя вниз, в ожидании
приказа.
Подошел, хромая, Вульфгар, обменялся взглядами с Годвином.
- Кого же это мы поймали? - спросил он. - Что-то говорит мне, что это
не просто капитан, которому не повезло.
Он посмотрел на одежду запутавшегося в сети человека, протянул руку и
потрогал ее.
- Козлиная шкура, - сказал он. - И к тому же просмоленная. Он назвал
себя Рагнаром. Мы поймали самого Лотброка. Рагнара Лотброка. Рагнара
Волосатые Штаны.
- Мы не можем иметь с ним дело, - с наступившей тишине сказал Годвин.
- Надо отвезти его к королю Элле.
Послышался другой голос - голос смуглого молодого человека,
расспрашивавшего управляющего:
- Король Элла? - переспросил он. - Я думал, Осберт король Нортумбрии.
Годвин с усталой вежливостью повернулся к Вульфгару.
- Не знаю, как вы учите своих людей на севере, - заметил он. - Но
если бы он был моим и сказал что-нибудь подобное, я бы вырвал ему язык.
Конечно, если он не твой родственник.
Костяшки пальцев Вульфгара побелели на рукояти меча.

В темной конюшне никто не может его увидеть. Смуглый юноша прижался
лицом к седлу и обвис. Спина его как в огне, шерстяная рубашка намокла от
крови, каждое ее прикосновение вызывает новую боль. Так сильно его еще не
избивали, а били его много раз, и веревкой, и кожаным ремнем, били над
корытом для корма скота в том месте, которое он называет домом.
Он знал, что причина - в замечании о родственнике. И надеялся, что не
кричал, незнакомцы не слышали его крика. Но к концу наказания ему трудно
было судить. Он с трудом вспоминал, как выбрался на дневной свет. Потом
долго ехал по нагорью, стараясь держаться прямо. А что будет теперь, в
Эофорвиче? Некогда этот знаменитый город, дом давно ушедших таинственных
римлян и их легионов, возбуждал его лихорадочное воображение больше, чем
песни менестрелей. И вот он здесь и хочет только одного - сбежать.
Когда он освободится от вины своего отца? И от ненависти отчима?
Шеф выпрямился и начал расстегивать подпругу, стаскивать тяжелую
кожу. Он знал, что скоро Вульфгар официально объявит его рабом, наденет
ему на шею железный ошейник, не обращая внимания на слабые протесты
матери, и продаст на рынке в Тетфорде или Линкольне. И получит хорошую
цену. С детства Шеф много времени проводил в деревенской кузнице, у огня,
прячась от обид и порок. Он начал помогать кузнецу, раздувал меха, держал
клещи, сам бил по раскаленному железу. Сам делал инструменты. Даже меч.
Но когда он станет рабом, меч у него отнимут. Может, нужно бежать
немедленно. Рабам иногда удается уйти. Но чаще нет.
Он стащил седло и оглядел незнакомую конюшню в поисках места для
него. Раскрылась дверь, показался свет, это свеча. И с нею знакомый
холодный презрительный голос Альфгара.
- Ты еще не кончил? Брось. Я пришлю конюха. Отца позвали на совет к
королю. У него за столом должен стоять слуга и подливать эль. Для меня это
унизительно. Иди. Тан-дворецкий короля хочет дать тебе указания.
Шеф вышел во двор большого королевского деревянного дворца, недавно
построенного в пределах старых каменных стен римлян; на дворе сумеречный
весенний вечер; Шеф с трудом держался прямо. Но в нем поднялось какое-то
горячее возбуждение. Совет? Большой совет? Будут решать судьбу пленника,
могучего воина. Будет о чем рассказать Годиве, ни один всезнайка в Эмнете
такого не расскажет.
- И держи рот на замке, - послышался за ним голос из конюшни. - Или
тебе вырвут язык. И помни: теперь король Нортумбрии Элла. А ты не
родственник моего отца.

- Мы считаем, что это Рагнар Лотброк, - сказал, обращаясь к совету,
король Элла. - Но откуда нам это известно?
Он посмотрел на длинный стол, за которым сидело больше десяти
человек; все на низких стульях, только сам король в высоком резном кресле.
Большинство одето как сам король или Вульфгар, сидевший слева от Эллы: в
яркие плащи, наброшенные на плечи, чтобы уберечься от сквозняков, дующих
изо всех углов и закрытых ставен; от этих сквозняков качались огни
факелов, концы которых окунули в смолу; у всех на запястьях и шеях золото
и серебро; сверкают пряжки плащей и поясов. Это военная аристократия
Нортумбрии, владельцы земель на юге и востоке королевства, люди,
посадившие Эллу на престол и изгнавшие его соперника Осберта. Они неуклюже
сидели на своих стульях, как люди, привыкшие больше к седлу.
В ногах стола, словно сознательно обособляясь, видны еще четверо.
Трое в черных сутанах монахов ордена святого Бенедикта, четвертый в
пурпуре и белизне епископа. Сидели они легко, склонившись к столу, держа
наготове восковые таблички и стилосы, готовые записать сказанное или
незаметно обменяться записками друг с другом.
Один из сидевших готов был ответить на вопрос короля - Гутред,
капитан телохранителей.
- Мы не нашли никого, кто бы узнал его, - признал Гутред. - Все, кто
хоть раз встречался в битве с Рагнаром, мертвы, кроме присоединившегося к
нам храброго тана короля Эдмунда, - вежливо добавил он. - У нас нет
доказательств, что это Рагнар Лотброк.
- Но я думаю, это он. Во-первых, он не говорит. Я считал, что умею
заставлять людей говорить. Любой обычный пират заговорил бы. Но это явно
себя простым пиратом не считает.
- Во-вторых, все соответствует. Что делали здесь корабли? Они
возвращались с юга, их отнесло от берега, и они много дней не видели ни
солнца, ни звезд. Иначе капитаны - а управляющий Бридлингтона говорит, что
они хорошие моряки, - не оказались бы в таком положении. Корабли грузовые.
А какой груз перевозят на юг? Рабов. На юге не нужны ни шерсть, ни меха,
ни эль. Это работорговцы, возвращавшиеся из плавания на юг. Торговец
рабами, ставящий себя высоко, - это соответствует Рагнару. Но, конечно,
это тоже не доказательство.
Устав от своего красноречия, Гутред сделал большой глоток эля.
- Но еще одно дает мне уверенность. Что мы знаем о Рагнаре? - Он
осмотрелся. - Он ублюдок.
- Осквернитель церквей, - согласился архиепископ Вульфхир со своего
конца стола. - Похититель монахинь. Вор христовых невест. И он ответит за
все свои грехи.
- Конечно, - подтвердил Гутред. - Но вот что я о нем слышал. Только о
нем, а не об остальных разрушителях церквей и похитителях монахинь. Он
очень интересуется новым. Похож на меня. Любит заставлять людей говорить.
По-своему. Я слышал, он поступает так. - В голосе капитана звучала
профессиональная заинтересованность. - Если он кого-то захватывает, то
первым делом - без всяких разговоров и споров - вырывает глаз. Потом,
по-прежнему без разговоров, тянется к второму глазу. Если человек вспомнит
что-то интересное, пока Рагнар готовится, что ж, он говорит. Не успеет -
тем хуже для него. Рагнар так губит много людей, но люди недорого стоят.
Говорят, он считает, что это сберегает ему много времени и сил.
- И наш пленник сказал тебе, что он тоже так считает? - спросил один
из черных священников снисходительным голосом. - У вас был дружеский
разговор на профессиональные темы?
- Нет. - Гутред снова отхлебнул эля. - Но я посмотрел на его ногти.
Все коротко обрезаны. Кроме ногтя на правом большом пальце. Этот в дюйм
длиной. И твердый, как сталь. Вот он. - И Гутред бросил на стол
окровавленный ноготь.
- Значит это Рагнар, - сказал в наступившей тишине король Элла. - Что
же нам с ним делать?
Воины в замешательстве переглядывались.
- Ты считаешь, что обезглавливание для него слишком хорошо? - спросил
Гутред. - Может, повесить его?
- Или еще что-нибудь похуже? - добавил один из вельмож. - Как с
бежавшим рабом? Может, монахи... что там за история со святым... святым..
Тем самым, с рашпером или... - Воображение ему изменило, он смолк.
- У меня другая идея, - сказал Элла. - Мы можем отпустить его.
Все ошеломленно смотрели на короля. Король наклонился вперед со
своего высокого кресла, его острое подвижное лицо и проницательный взгляд
по очереди обращались к каждому за столом.
- Подумайте. Почему я король? Я король, потому что Осберт... -
запретное имя вызвало дрожь у слушателей; вздрогнул и слуга с
исполосованной спиной, стоявший за стулом Ульфгара, - потому что Осберт не
сумел защитить королевство от набегов викингов. Он делал то, что мы всегда
делали. Говорил всем, что нужно следить и самостоятельно организовывать
оборону. И вот экипажи десяти кораблей обрушиваются на город и делают, что
хотят, а жители соседних городов натягивают одеяла на голову и благодарят
Бога, что это произошло не с ними. А я что сделал? Вы знаете, что я
сделал. Отозвал всех, кроме наблюдателей, организовал отряды всадников,
расположил в жизненно важных пунктах конные резервы рекрутов. И теперь,
если они нападут на нас, у нас есть возможность добраться до них быстрее,
чем они слишком углубятся, преподать им урок. Новые идеи.
- Я считаю, что нам нужна еще одна новая идея. Мы можем отпустить
его. Договориться. Он обещает держаться подальше от Нортумбрии, даст нам
заложников, мы будем обращаться с ним как с почетным гостем, пока не
прибудут заложники, и отошлем его с грудой подарков. Много это нам стоить
не будет. А сберечь может много. Когда его обменяют, он уже оправится от
разговора с Гутредом. Что скажете?
Воины переглядывались, поднимали брови, удивленно качали головами.
- Может сработать, - сказал Гутред.
Вульфгар откашлялся, собираясь заговорить, его лицо покраснело от
недовольства. Но его опередил голос черного монаха в конце стола.
- Ты не должен этого делать, мой господин.
- Почему?
- Не должен. У тебя и другие обязанности, помимо мирских.
Архиепископ, наш преподобный отец и недавний брат, напомнил нам о злых
поступках Рагнара против Христовой церкви. Это деяния, направленные не
против нас, не против христиан, - такие деяния мы должны прощать. Это
деяния против святой церкви - а за них мы должны мстить всеми силами и от
всего сердца. Сколько церквей сжег Рагнар? Сколько христиан, мужчин и
женщин, продал язычникам и - еще хуже - поганым последователям Магомета?
Сколько драгоценных реликвий уничтожил? Сколько похитил священных даров?
- Грешно прощать такие деяния. Это поставит под вопрос спасение души
всех сидящих за этим столом. Нет, король, отдай его нам. Позволь нам
показать, что мы приготовили для тех, кто вступает в вражду с матерью
церковью. И пусть весть об этом достигнет язычников за морем, пусть знают
они, что рука церкви так же тяжела, как велика ее милость. Поместим его в
змеиную яму. Пусть все говорят о змеином дворе короля Эллы.
Король колебался. Но прежде чем он смог заговорить, другие монахи и
сам архиепископ высказали свое согласие, а воины поддержали предложение с
любопытством и одобрением.
- Никогда не видел, как человека отдают змеям, - сказал Вульфгар,
лицо его приобрело радостное выражение. - Вот чего заслуживают все викинги
мира. Я так и скажу, вернувшись к своему королю, и прославлю мудрость и
хитрость короля Эллы.
Встал черный монах, который говорил, - страшный архидьякон Эркенберт.
- Змеи готовы. Пусть пленника отведут к ним. И все будут
присутствовать: советники, воины, слуги. Пусть все видят гнев и месть
короля Эллы и матери церкви.
Все встали. Элла вместе со всеми. На лице его выражение сомнения
исчезло. Он видел единодушие совета. Вельможи начали расходиться, звали
слуг, друзей, жен, любовниц. Все должны увидеть новое зрелище. Шеф, шедший
за приемным отцом, обернулся в последний момент и увидел теснящихся у
стола монахов.
- Зачем ты так сказал? - спросил архиепископ Вульфхир у архидьякона.
- Мы могли договориться с викингами, и наша бессмертная душа не пострадала
бы. Почему заставил короля отправить Рагнара к змеям?
Монах порылся в своем кошельке и, как Гутред, бросил на стол какой-то
предмет. Потом еще один.
- Что это, мой господин?
- Монета. Золотая монета. И на ней письмо нечестивых последователей
Магомета.
- Монету отобрали у пленника.
- Ты хочешь сказать, что он слишком нечестив, чтобы оставлять ему
жизнь?
- Нет, мой господин. Посмотри вторую монету.
- Это пенни. Пенни нашей собственной чеканки, здесь, в Эофорвиче. На
нем мое имя. Вот видишь - Вульфхир. Серебряный пенс.
Архидьякон взял обе монеты и положил их назад в кошелек.
- Очень плохой пенни, мой господин. Мало серебра, много свинца. Все,
что может позволить себе церковь в наши дни. Серебро у нас кончается,
мужланы не платят десятину. Даже благородные платят меньше. А кошельки
язычников разбухают от золота, отобранного у верующих. Церковь в
опасности, мой господин. Конечно, она не может так пострадать, чтобы не
оправиться. Но если язычники и христиане сумеют договориться, они поймут,
что мы им не нужны. Мы не должны допустить этого.
Кивки согласия, даже со стороны архиепископа.
- Значит, к змеям.

В качестве змеиной ямы использовали старую каменную цистерну,
оставшуюся еще от римлян; ее торопливо покрыли деревянным навесом от
дождя. Монахи собора святого Петра в Эофорвиче гордились своими любимцами,
блестящими змеями. Все лето по христианским землям Нортумбрии
распространялось известие: ищите гадюк, ловите их на болотах и
высокогорьях, приносите. Такая-то сумма освобождения от налога или от
десятины за змею длиной в фут; больше - за полтора фута; еще больше - за
старых змей-дедушек. И не проходила неделя, чтобы не приносили к custem
viperarum - хранителям змей - извивающийся мешок; содержимое мешка
осторожно высвобождали, кормили лягушками и мышами и поздравляли друг
друга с их ростом. "Дракон не становится драконом, не побывав сначала
змеей, - говорил один хранитель своим братьям. - Может, это справедливо и
для наших гадюк".
Теперь послушники развешивали по каменным стенам факелы, чтобы
разогнать вечерние сумерки, таскали мешки с нагретым песком и соломой и
расстилали их по дну цистерны, чтобы змеи ожили и рассердились. Появился
хранитель, довольно улыбаясь, за ним шла процессия послушников, каждый
гордо и осторожно нес кожаный мешок, в котором изгибались змеи. Хранитель
по очереди брал каждый мешок, показывал его толпе, разместившейся вдоль
стен цистерны, развязывал ремешки и медленно вываливал содержимое мешка в
яму. Каждый раз он передвигался на несколько шагов, что разместить змей
равномерно. Выполнив свою задачу, он отступил к краю прохода, оставленного
для важных зрителей; вдоль прохода стояли личные телохранители короля.
Наконец появились и они: король, его совет, личные слуги, посреди них
вели пленника. У воинов севера есть поговорка: "Мужчина не должен хромать,
пока у него ноги одинаковой длины". И Рагнар не хромал. Но ему трудно было
держаться прямо. Гутред обошелся с ним не мягко.
Вельможи отступили от края ямы, на краю ее остался пленник. Он
улыбнулся сломанными зубами, руки его держали сзади сильные воины. На
пленнике по-прежнему была его одежда из просмоленной козьей шкуры, которой
он обязан своим прозвищем "Волосатые Штаны". Архидьякон Эркенберт
протиснулся вперед, чтобы посмотреть на него.
- Это змеиный двор, - сказал он.
- Орм-гарт, - поправил Рагнар.
Священник снова заговорил - на упрощенном английском, принятом среди
торговцев:
- Знай следующее. У тебя нет выбора. Если станешь христианином,
сохранишь жизнь. Как раб. И тогда никакого орм-гарта. Но ты должен стать
христианином.
Рот викинга презрительно скривился. Он ответил на том же языке
торговцев:
- Вы жрецы. Я знаю ваш разговор. Ты говоришь, я буду жить. Как? Как
раб, ты говоришь. Но ты не говоришь, а я знаю. Без глаз, без языка. С
подрезанными сухожилиями, никакой ходьбы.
Он начал распевать.
- Я сражался тридцать зим, всегда был впереди, всегда рубил мечом. Я
убил четыреста человек, изнасиловал тысячу женщин, сжег множество церквей,
продал много детей. Многие плакали из-за меня, но я никогда не плакал
из-за них. И вот я пришел к орм-гарту, как Гуннар, рожденный богом.
Делайте, как хотите, пусть блестящие черви жалят мне сердце. Я не буду
просить о милости. Я всегда отвечаю ударом меча!
- Кончайте с ним! - рявкнул Элла, стоявший за викингом. Стражники
начали подталкивать его вперед.
- Стойте! - остановил их Эркенберт. - Сначала свяжите ему ноги.
Несопротивлявшегося викинга грубо связали, подтащили к краю,
поставили на самом краю, потом - он посмотрел на молчаливую толпу -
столкнули вниз. Он упал ногами вперед, с грохотом упал прямо на клубок
змей. Они зашипели и набросились на него.
Человек в волосатых брюках и кожаной куртке рассмеялся, лежа на
земле.
- Не могут прокусить, - сказал кто-то разочарованно. - У него слишком
плотная одежда.
- Но можно ужались в руки и лицо, - возразил хранитель, ревниво
оберегающий достоинства своих подопечных.
Одна из самых больших гадюк действительно лежала всего в нескольких
дюймах от лица Рагнара, они смотрели в глаза друг другу, раздвоенный язык
змеи почти касался щеки пленника. Наступила долгая пауза.
И вдруг голова человека метнулась в сторону, он широко раскрыл рот.
Забились змеиные кольца, рот наполнился кровью, змея лежала без головы.
Снова викинг рассмеялся. Медленно он начал перекатываться, сгибая тело со
связанными руками и ногами, стараясь всем своим весом опуститься на змей.
- Он убивает их! - со смертельной обидой закричал хранитель.
Элла с отвращением шагнул вперед, щелкнул пальцами.
- Ты и ты. У вас крепкие сапоги. Вытащите его оттуда.
- Я тебе этого не забуду, - негромко сказал он расстроенному
Эркенберту. - Ты всех нас выставил дураками.
- А теперь развяжите ему руки и ноги, разденьте и свяжите снова. Ты и
ты, принесите горячей воды. Змеи любят тепло. Если мы согреем ему кожу,
змеи пойдут к нему.
- Еще одно. На этот раз он будет лежать неподвижно, чтобы помешать
нам. Привяжите одну руку к телу, а к запястью привяжите веревку. Так мы
заставим его двигаться.
Пленника, по-прежнему улыбающегося и молчащего, опустили снова. На
этот раз сам король направлял спуск к тому месту, где было больше всего
змей. Змеи тут же поползли к теплому телу, от которого на холоде шел пар.
Женщины вскрикивали в отвращении, представляя себе, как трутся чешуйки
гадюк о голую кожу.
Король дернул веревку, снова и снова. Рука двинулась, гадюки
зашипели, одна обеспокоенная ужалила, ощутила плоть, ужалила еще и еще,
впуская в тело человека свой яд. На глазах зрителей медленно, медленно
лицо его стало меняться, разбухать, синеть. И когда его глаза и язык
распухли, он в последний раз заговорил.
- Gnythja mundu grisir ef galtar hag vissi, - сказал он.
- Что он говорит? - зашептались в толпе. - Что это значит?
- Я не понимаю по-норвежски, - подумал Шеф, глядя со своего места. -
Но я знаю, что ничего хорошего это не предвещает.

"Gnythja mundu grisir ef galtar hag vissi". Эти слова звучали в
сознании могучего человека несколько недель спустя и сотни миль к востоку.
Человек стоял на носу большого корабля, медленно приближающегося к берегу
Зеландии. Он услышал эти слова совершенно случайно. "Говорил ли Рагнар с
собой?" - размышлял он. - "Или знал, что кто-нибудь услышит, поймет и
запомнит?" Маловероятно, чтобы при английском дворе оказался человек,
знающий норвежский достаточно, чтобы понять слова Рагнара. Но у умирающего
бывают озарения. Может, он видит будущее. Может, Рагнар знал или
догадывался, к чему приведут его слова.
Но если это слова судьбы - а такие слова всегда найдут свое
выражение, - то странными путями дошли они до него. В толпе вокруг
орм-гарта стояла женщина, наложница одного знатного англичанина, "lemman",
как называют англичане таких женщин. Но до того, как хозяин купил ее на
рынке рабов в Лондоне, она исполняла ту же роль при дворе короля
Мельсекнейла в Ирландии, а там многие говорили по-норвежски. Она услышала
слова Рагнара и поняла их. Но у нее хватило ума не рассказывать об этом
хозяину: "lemman", у которых не хватает ума, не переживают свою красоту.
Но она рассказала об этих словах своему тайному любовнику, торговцу,
отправляющемуся на юг. Тот пересказал их одному из своих спутников по
торговому каравану. А рядом находился беглый раб, бывший рыбак; его это
особенно заинтересовало, потому что он был свидетелем пленения Рагнара на
берегу. В Лондоне, считая себя в безопасности, раб рассказывал эту историю
в кабаках, зарабатывая кружку эля и кусок мяса в прибрежных трактирах,
куда пускают всех: англичан и франков, фризов и датчан. Лишь бы серебро
было. Так северянин услышал эту историю.
Этот раб дурак, человек без чести. Он увидел в смерти Рагнара только
забаву, необычность, развлечение.
Мощный человек на носу корабля - Бранд - увидел гораздо больше.
Поэтому он и принес сюда новость.
Корабль шел по длинному фьорду, глубоко вдающемуся в плодородную
равнину Зеландии, самого восточного из островов Дании. Ветра не было,
паруса свернули и привязали к мачтам, и тридцать гребцов делали
равномерные неторопливые гребки, весла покрывали гладкую поверхность
спокойного моря рябью, легкое волнение ласкало берега. На богатых лугах
мычали коровы, на удалении виднелись поля ржи.
Бранд знал, что ощущение мира здесь обманчиво. Он находится в
неподвижном центре самой грозной бури в Европе, и мир здесь обеспечивают
сотни миль разрываемого войной моря и сожженные берега. В море его трижды
останавливали военные корабли морского патрули - тяжелые корабли береговой
охраны, не предназначенные для выхода в открытое море, полные людьми. Его
пропускали с нарастающим интересом: всегда интересно посмотреть на
человека, испытывающего свою удачу. Да и сейчас за ним идут два корабля,
каждый вдвое больше размером, просто чтобы быть уверенным, что он не
сбежит. Он знал, как знали и его люди, что худшее впереди.
За ним кормчий передал весло другому моряку и прошел на нос.
Несколько минут он стоял за капитаном, голова его едва достигала плеча
Бранда, потом заговорил. Заговорил негромко, стараясь, чтобы не расслышали
ближайшие гребцы.
- Ты знаешь, я не из тех, кто заводит споры, - сказал он. - Но мы уже
здесь, у нас у всех члены завязли в осином гнезде. Может, ты теперь
скажешь, зачем это?
- Ну, раз уж ты так долго не спрашивал, - так же негромко ответил
Бранд, - назову тебе три причины, а ты уж выбирай.
- Первая. Это наша возможность заслужить славу. Об этой сцене поэты и
сочинители саг будут рассказывать до последнего дня, когда боги сразятся с
гигантами и отродье Локи высвободится в мире.
Кормчий улыбнулся.
- У тебя достаточно славы, витязь из Галланда. И многие говорят, что
те, с кем мы встретимся, и есть отродье Локи. Особенно один из них.
- Ну, тогда вторая. Тот английский раб, беглец, рассказавший нам эту
историю, рыбак, сбежавший от монахов Христа, ты видел его спину? Его
хозяева заслуживают всех горестей на земле, и я могу послать их им.
На этот раз кормчий рассмеялся вслух, хотя по-прежнему негромко.
- А ты видел кого-нибудь живого после разговора с Рагнаром? И
говорят, те, с кем мы встретимся, еще хуже. Особенно один из них. Может,
он и монахи Христа стоят друг друга. Но что об остальных?
- Тогда, Стейнульф, мы подходим к третьей причине. - Бранд легко
приподнял серебряную подвеску, свисавшую на ремешке с его шеи и лежавшую
на груди, на рубашке: молот с короткой рукоятью и с широкой головкой. -
Меня попросили сделать это, выполнить службу.
- Кто попросил?
- Тот, кого мы оба знаем. Во имя того, кто придет с севера.
- Ага. Ну, ладно. Этого для нас обоих достаточно. Может, и для всех
нас. Но я собираюсь сделать кое-что, прежде чем мы причалим.
Убедившись, что капитан видит, что он делает, кормчий взял подвеску,
висевшую у него на шее на длинном ремешке, и спрятал ее под рубашкой,
затянув воротник так, чтобы ремешка не было видно.
Бранд медленно повернулся лицом к экипажу и проделал то же самое. Как
один, гребцы прекратили ударять веслами по воде. Все убрали из виду свои
подвески. И снова принялись грести.
На причале впереди виднелись люди, они ни разу не посмотрели в
сторону приближающегося военного корабля, изображая полнейшее равнодушие.
За ними, как перевернутая плоскодонка, виднелся корпус большого драккара;
а еще дальше множество сараев, навесов, складов, ночлежек, лодочных дворов
по обе стороны фьорда, кузниц, канатных мастерских, загонов для скота. Это
сердце морской империи, центр силы, бросающей вызов королевствам, дом
бездомных воинов.
Человек, сидевший на самом краю причала, перед всеми, встал, зевнул,
красноречиво потянулся и посмотрел в другом направлении. Опасность. Бранд
начал отдавать приказы. Двое его людей, стоявших у фала, подняли на мачту
щит, на нем свеженарисованный белый знак мира. Еще два побежали вперед, на
самый конец носа, сняли драконью голову с разинутой пастью с ее колышков,
отнесли подальше от борта и тщательно завернули в ткань.
На берегу неожиданно появилось больше людей, все они теперь смотрели
на корабль. И никак его не приветствовали. Но Бранд знал, что если бы он
не соблюдал определенный церемониал, его встретили бы по-другому. И при
мысли о том, что могло бы случиться - все еще может случиться - он
почувствовал, как непривычно дрогнул живот, словно его мужское естество
захотело уползти туда. Он отвернулся от берега, чтобы выражение лица его
не выдало. Никогда не показывай страха. Никогда не показывай боль. Он
ценил это больше самой жизни.
Он понимал, что в игре, которую он собирается начать, ничто не может
быть опаснее, чем проявление неуверенности. Он собирается поймать на
приманку своих смертельно опасных хозяев, вовлечь их в свой рассказ, вести
себя не как проситель, а вызывающе.
Он собирается бросить им вызов, публичный и ошеломляющий, и у них не
будет выбора. Они вынуждены будут принять этот вызов. В таком деле
полумеры непозволительны.
Корабль коснулся носом причала, бросили канаты, их поймали и обернули
вокруг кнехтов, по-прежнему все с тем же подчеркнутым выражением
незаинтересованности и безразличия. Человек с причала сверху вниз смотрел
на корабль. Если бы здесь был торговый пост, он спросил бы моряков о
грузе, кто хозяин, откуда. Но этот человек только выразительно поднял
бровь.
- Бранд. Из Англии.
- Многих людей зовут Бранд.
По знаку капитана двое моряков перебросили на причал трап. Бранд
прошел по нему, заткнув большие пальцы за пояс, и остановился, глядя на
начальника причала. На ровной поверхности он смотрел сверху вниз, далеко
вниз. И с удовольствием заметил, как дрогнул взгляд начальника причала,
человека тоже не мелкого. Тот понял, что в хватке один на один ему против
Бранда не устоять.
- Некоторые зовут меня Вига-Бранд. Я из Галланда, где люди выше
датчан.
- Убийца-Бранд. Я о тебе слышал. Но у нас много убийц. Нужно больше,
чем имя, чтобы тебя тут приветствовали.
- У меня есть новости. Новости о родне.
- Новости должны быть достойными, чтобы их выслушали. Ты ведь пришел
без приглашения и пропуска.
- Новости достойные. - Бранд посмотрел прямо в глаза начальнику
причала. - Пойдем, и услышишь сам. Пусть твои люди тоже идут. И тот, кто
не пойдет слушать, до конца дней будет проклинать свою лень. Но, конечно,
если у тебя важное свидание в нужнике, не могу просить тебя не снимать
штаны.
Бранд прошел мимо начальника причала и направился к большому столбу
дыма, поднимавшегося от длинного дома, зала благородных родов. Ни один
враг не видел его и остался в живых, чтобы рассказать об этом. Это сам
Бретраборг. Люди Бранда молча спустились с корабля и последовали за ним.
Начальник причала улыбнулся. Он сделал знак своим людям, те достали
спрятанные мечи и копья и тоже потянулись к большому дому. В двух милях на
сторожевой вышке разрешающе приспустили флаг.
Из многих окон с раскрытыми ставнями в зал проходил свет, но Бранд
остановился, давая возможность глазам привыкнуть, потом огляделся,
стараясь разобраться в окружении. Он знал, что много лет об этой сцене
будут рассказывать в песнях и сагах - если он справится со своей ролью. В
следующие несколько минут он заработает либо немеркнущую славу, либо
неминуемую смерть.
В зале сидело и стояло множество мужчин, они бродили по залу, играли
в разные игры. Никто не посмотрел на вошедшего, но он знал, что его
присутствие замечено. Когда глаза привыкли, он понял, что строгого порядка
в зале нет, напротив, порядка словно старательно избегали: все выглядит
так, как будто воины, все подлинные drengir, равны. Но все же в одном
конце зала было небольшое пространство, куда никто не входил. Там сидели
четверо, очевидно, занятые своими делами.
Бранд направился к ним, и неслышные шаги его морских мягких сапог
стали вдруг слышны в неожиданно наступившей тишине.
Он дошел до четверых.
- Приветствую! - Он говорил сознательно громко, чтобы его все
услышали. - Я принес новости. Новости для сыновей Рагнара.
Один из четверых, оглянувшись через плечо на Бранда, снова стал
подпиливать ноготь.
- Серьезные новости должны быть у человека, явившегося в Бретраборг
без приглашения и пропуска.
- Да, это серьезные новости. - Бранд набрал полные легкие воздуха, он
контролировал свое дыхание. - Новости о смерти Рагнара.
Полная тишина. Человек, заговоривший с ним, продолжал заниматься
своими ногтями, теперь это был ноготь левого указательного пальца. Но нож
его скользнул, прорезав палец до кости. Человек не шевельнулся, не издал
ни звука.
Заговорил второй из четверки. Он при этом взял с доски шашку,
собираясь сделать ход. Мощный широкоплечий мужчина с седеющими волосами.
- Расскажи нам, - произнес он невозмутимо, тщательно стараясь не
проявлять никаких эмоций. - Как умер наш старый отец Рагнар? Это
неудивительно: ему уже было много лет.
- Все началось на берегу Англии, где он потерпел крушение. Я слышал о
том, что его захватили люди короля Эллы. - Бранд слегка изменил тон
голоса, чуть насмешливо подражая невозмутимости второго Рагнарсона. - Мне
кажется, им было нетрудно это сделать, потому что, как ты говоришь, ему
уже было много лет. Может, он даже не сопротивлялся.
Седеющий человек по-прежнему держал в пальцах шашку, пальцы сжимались
все крепче, крепче. Кровь брызнула из-под ногтей на доску. Человек
поставил шашку, передвинул ее раз, два, снял с доски шашку противника.
- Я взял, Айвар, - заметил он.
Заговорил тот, с которым он играл. Это был мужчина с такими светлыми
волосами, что они казались почти белыми; волосы были откинуты назад и
перевязаны льняной лентой. Он посмотрел на Бранда глазами, бесцветными,
как замерзшая вода, под немигающими веками.
- И что они сделали с ним, когда поймали?
Бранд смотрел в немигающие глаза светловолосого. Он пожал плечами,
по-прежнему изображая невозмутимость.
- Отвели к королю Элле к его двору в Эофорвиче. Дело сочли не очень
важным. Решили, что перед ними обычный пират. Я думаю, ему задали
кое-какие вопросы, немного позабавились. Но потом устали и решили предать
его смерти.
В мертвой тишине Бранд разглядывал свои ногти. Он чувствовал, что его
игра достигла самой опасной точки. Он снова пожал плечами.
- В конце концов его отдали жрецам Христа. Мне кажется, его не сочли
достойным умереть от руки воина.
Бледные щеки его собеседника вспыхнули. Он, казалось, задыхается.
Щеки краснели все больше, пока лицо не стало алым. Он начал медленно
раскачиваться, из глубины горла доносился низкий кашель. Глаза его
выпучились, алый цвет сменился пурпуром - в полутьме зала лицо его
казалось почти черным. Медленно раскачивание прекратилось, человек,
казалось, выиграл какую-то внутреннюю битву с самим собой, кашель стих,
лицо снова побледнело.
Четвертый человек, стоявший рядом с тремя братьями, следил за игрой в
шашки, опираясь на копье. Он не шевельнулся, не заговорил, глаза его были
опущены. Но вот он медленно поднял голову и посмотрел на Бранда. Впервые
высокий посланец дрогнул. Он слышал об этих глазах, хотя не верил
рассказам: зрачки поразительно черные, окруженные белком цвета
свежевыпавшего снега; зрачки окружены этим белком со всех сторон, как
краска окружает центральное острие щита. Глаза блеснули, как лунный свет
на металле.
- И как же король Элла и жрецы Христа решили в конце концов убить
старика? - спросил четвертый Рагнарсон, спросил негромко, почти мягко. -
Вероятно, ты скажешь нам, что это было нетрудно.
Бранд ответил прямо и правдиво, больше не рискуя.
- Его бросили в змеиную яму, в змеиный двор, в орм-гарт. Я понял, что
вначале были некоторые затруднения, змеи не хотели кусать, и тогда - так я
слышал - Рагнар укусил их первым. Но в конце концов они его ужалили, и он
умер. Медленной смертью, и ни одной раны от оружия. Нечем будет гордиться
в Валгалле.
У человека со странными глазами не дрогнула ни одна мышца. Наступила
пауза, долгая пауза; замершая в напряжении аудитория ждала, что он сделает
знак, что слышал, что проявит какое-то нарушение самоконтроля, как его
братья. Но вот человек выпрямился, передал копью одному из зрителей, сунул
пальцы за пояс, приготовился говорить.
Зритель, которому он передал копье, удивленно ахнул. Все повернулись
к нему. Тот молча поднял ясеневое древко. На нем видны были углубления,
следы, где его сжимали пальцы. Легкий гул удовлетворения пробежал по залу.
Прежде чем человек со странными глазами смог заговорить, Бранд улучил
момент и помешал ему. Задумчиво потянув себя за усы, он заметил:
- Есть кое-что еще.
- Да?
- После того как змеи его ужалили и он лежал, умирая, Рагнар
заговорил. Его, конечно, не поняли, потому что он говорил не на их языке,
не на norroent mal, но кое-кто услышал и передал его слова; в конце концов
мне повезло, и они дошли до меня. У меня нет ни приглашения, ни пропуска,
как вы только что сказали, но мне показалось, что вам интересно будет
услышать.
- И что же сказал старик, умирая?
Бранд возвысил голос, так что слышно стало по всему залу, как
герольд, бросающий вызов.
- Он сказал: "Gynthja mundu grisir ef galtar hag vissi".
На этот раз переводчик не понадобился. Весь зал понял слова Рагнара:
"Когда поросята узнают, как умер старый боров, вот уж они захрюкают".
- Поэтому я и явился без приглашения, - продолжал Бранд звонким
вызывающим голосом. - Хотя мне говорили, что это опасно. Я люблю слушать
хрюканье. И я пришел к поросятам. Эти поросята вы. Ты, Халвдан Рагнарсон,
- кивнул он человеку с ножом, - Ты, Убби Рагнарсон, - первый игрок в
шашки. - Ты, Айвар Рагнарсон, известный своими светлыми волосами. И ты,
Сигурт Рагнарсон. Я теперь понимаю, почему тебя прозвали Орм-и-Ауга
"Змееглазый".
- Не думаю, чтобы моя новость вас порадовала. Но вы должны
согласиться, что она стоит того, чтобы ее выслушать.
Четверо мужчин теперь все стояли, глядя на него, всякое напускное
равнодушие с них слетело. Выслушав его, они кивнули. Медленно начали
улыбаться, у всех было одно и то же выражение лица, и впервые стало
заметно, что это братья, члены одной семьи. Зубы их сверкали.
В те дни у монахов и священников была молитва: "Domine, libera nos a
furore normannorum" - "Боже, упаси нас от ярости северян". И если бы они
увидели лица братьев, любой разумный монах тут же добавил бы: "Sed
praesepe, Domini, a humore eorum" - "Но особенно, Господи, от их веселья".
- Да, мы должны были услышать эту новость, - сказал Змееглазый, - и
мы благодарим тебя за нее. Вначале мы подумали, что ты говоришь неправду
об этом деле, поэтому мы могли показаться тебе недовольными. Но то, что ты
сказал в конце, - да, это голос нашего отца. Он знал, что кто-нибудь его
услышит. И расскажет нам. И он знал, что мы сделаем. Правда, парни?
По его знаку кто-то подкатил большую колоду для рубки, отпиленный
срез толстого дуба. Четверо братьев взялись за него и плотно уложили на
пол. Сыновья Рагнара собрались вокруг колоды, каждый поставил на нее ногу.
Они заговорили вместе, следуя ритуалу:
- Мы стоим на этой колоде и клянемся...
- ...вторгнуться в Англию и отомстить за нашего отца... - сказал
Халвдан.
- ...захватить короля Эллу и предать его мучительной смерти за смерть
Рагнара, - это Убби.
- ...победить все английские королевства и подчинить нам всю землю, -
Сигурт, Змееглазый.
- ...отомстить серным воронам, жрецам Христа, по чьему совету отца
отдали в орм-гарт, - сказал Айвар. Кончили они снова хором:
- ...и если мы отступим от своих слов, пусть нас презирают и
отвергают боги Асгарда, и пусть мы никогда не присоединимся к отцу и к
нашим предкам в их жилище.
И когда они кончили, огромный зал с закопченными потолочными балками
заполнился гулом одобрительный выкриков четырехсот человек, ярлов,
витязей, капитанов, кормчих всего пиратского флота. Снаружи рядовые,
собравшиеся из своих ночлежек, возбужденно подталкивали друг друга, зная,
что принято важное решение.
- А теперь, - Змееглазый перекрыл гул, - расставьте столы, расстелите
доски. Ни один человек не может принять наследство отца, пока не выпьет
эля за его упокой. Мы будем пить на поминках Рагнара, пить, как герои. А
утром соберем всех людей и все корабли и поплывем в Англию, и там никогда
нас не забудут и не избавятся от нас.
- А теперь пейте. Незнакомец, садись к нашему столу и расскажи нам
еще об отце. Когда Англия станет нашей, тебе там всегда найдется место.

набор хонов